Меню

Почему не болели на войне

На фронте не болеют

Случай этот произошел на Ленинградском фронте в феврале 1944 года. Наши войска вели широкое наступление, тесня засевшие за «северным валом» упорно сопротивляющиеся фашистские войска.

Погода была плохой: морозы часто сменялись туманами и оттепелями. Во второй половине дня меня вызвали к командиру разведчасти и вручили пакет с координатами немецких целей. Его надо было срочно доставить артиллеристам, которые по нашим координатам в пух и прах громили немецкие огневые средства. Сознавая всю ответственность задания, я тут же отправился в путь.

Естественно, что никакой расчищенной дороги и даже тропинки в прифронтовой полосе не существовало. Мне пришлось идти напрямик, проверяя правильность своего пути по неприметным для стороннего глаза ориентирам.

Уже начинало смеркаться, когда я вышел на берег протекавшей по ложбинке небольшой речки. Сковавший ее лед был запорошен снегом и, казалось, не представлял опасности. Выломав длинную палку и постукивая ею по ледяному панцирю реки, я ступил на лед. Но едва добрался до середины, как он внезапно проломился и я оказался в ледяной купели.

Холодная вода обожгла тело, перехватило дыхание. Но, к счастью, речушка оказалась неглубокой: опираясь на палку, я вскарабкался на лед и дошел до берега. Лег на спину и, поболтав в воздухе ногами, вылил из сапог воду. Потом поднялся и почти бегом продолжил свой путь. Но быстрому передвижению мешала свинцовая тяжесть намокшей одежды.

Не помню, как я добрался до артиллеристов, как передал в штаб пакет. Помню только, что очутился в теплой землянке, где с меня сняли промокшую одежду, растерли спиртом (дали принять и внутрь), закутали в чужие шинели, накормили супом, в котором плавала американская консервированная колбаса, иронически прозванная бойцами «вторым фронтом». И, хотя у меня резко подскочила температура и сильно знобило, я вскоре заснул. А проснувшись утром, почувствовал себя совершенно здоровым, озноб и недомогание прошли. Я быстро оделся в высохшую за ночь одежду и, поблагодарив артиллеристов, отправился обратно в свою разведчасть.

Впоследствии, размышляя над этим эпизодом из моей фронтовой жизни, который, кстати, пришелся на праздник — 23 февраля, я пришел к выводу, что на фронте болезни переносились гораздо легче, чем в мирное время.

Эту и другие статьи вы можете обсудить и прокомментировать в наших группах ВКонтакте и Facebook

источник

Болезни войны

Болезни войны, как правило, уносили не меньше жизней, чем стрелы и пули врагов. Люди погибали в госпиталях не только в от ран, полученных на передовой, но и от агрессии патологической флоры, которая активизировалась в окопных условиях. Небоевые потери могли превосходить боевые, как это было во время Русско-Турецкой войны 1828-29 гг., когда потери нашей армии из-за тифа и других болезней более, чем в 5 раз превосходили потери на полях сражений.

Почему война порождает болезни

Сент-Экзюпери когда-то написал: «Война – не приключение. Война – болезнь». Он был прав, поставив между ними знак равенства. Война как раковая опухоль возникает на теле человечества, распространяя метастазы – эпидемии высококонтагиозных инфекций, природно-очаговых зоонозных болезней и прочих патологий.

Болезни войны бывают не менее страшны чем сама война. Особенно, когда от них нет лекарств, а значит человек безоружен и совершенно беспомощен перед этим опасным врагом.

Сосредоточение в тесном соседстве больших людских масс, тяжелые походные условия, метеорологические факторы, отсутствие возможности соблюдать личную гигиену – все это становится питательной средой для распространения инфекционных патологий, массовых обморожений и вспышек некоторых соматических болезней.

Какие болезни сопровождают войны

Болезни войны не всегда были одинаковы. Войны древности сопровождались оспой, чумой и проказой, кишечными инфекциями.

В 19 веке армии терпели большие потери из-за «поноса и лихорадки», по описаниям очевидцев событий.

В период Крымской войны 1845-55 гг.около 160 тысяч человек переболело тифом и около четверти из них умерли.

Во время первой мировой войны половина русской армии переболела цингой, почти 200 тысяч – брюшным тифом, немного меньше, 65 тысяч, – дизентерией, около 30 тысяч – холерой, регистрировалось много случаев обморожений, окопного нефрита, туберкулеза и т.п.

По статистике военных врачей Великой Отечественной, им чаще всего приходилось сталкиваться с заболеваниями пищеварительной системы, в том числе болезнью Боткина, язвой желудка и т.п. На втором месте по распространенности были патологии органов дыхания, на третьем – кардиопатологии, затем – болезни почек.

В военных конфликтах конца 20 века использовали новые виды вооружения, в том числе вещества нервно-паралитического действия. Болезни войны тоже изменились. Около 200 тысяч ветеранов войны в Персидском заливе страдают сегодня загадочной болезнью, которой официальная медицина в США даже не придумала пока названия. Они испытывают симптомы хронической усталости, угнетение когнитивных функций, проблемы с пищеварением, при этом функциональная МРТ показывает атрофию мозгового вещества.

Следующая война может принести еще более страшные патологии. Переживет ли ее человечество? Всем нам, особенно сильным мира сего, необходимо задуматься над этим.

источник

Психология войны. Откуда взялся миф о том, что «во время войны люди не болеют».

Согласно последним данным, СССР «потерял» за время войны порядка 27 млн чел.

При этом боевые потери составили не более 7 млн (как и говорил т. Ст.).

. преднамеренно истреблено на оккупированной территории 7.420.379 чел.

. погибло на принудительных работах в Германии — 2.164.313 чел. (ещё 451.100 чел. по разным причинам не возвратились и стали эмигрантами)

. в блокадном Ленинграде погибло порядка 1 млн, ещё около 7 млн человек погибло в результате повышенной смертности на неоккупированных территориях.

Если это всё сложить, получается почти 25 млн.

То есть, от пневмонии, гриппа, инфарктов и прочих эпидемий умирали реже, чем в мирное время (тогда как только от чахотки должны были умереть не менее полумиллиона, по моим приблизительным подсчётам).

А учесть массовую смертность в советских лагерях, не говоря уже о расстрелах, некоторые даже воскресли.

Что-то я сомневаюсь, что в военное время о каждом случае ОРЗ и даже о каждом гриппе сообщают «наверх». ))
да и вряд ли партизаны, заболевшие пневмонией — обращались в районную больницу. ))
Да и не партизаны тоже. вряд ли по каждому чиху брали больничный в своей поликлинике, как это обычно бывает в мирное время)))

Ну, ещё непонятно, с каким «мирным временем» сравниваешь цифры ВОВ. )
В разные периоды времени статистика заболеваемости отличается. вроде бы)))
Довоенное, 30-е годы — одни цифры. после войны, в 60-е и 70-е заболеваемость другая. а сейчас вообще отличается.

Ну, и твои собственные цифры, наверное, очень приблизительные.

Насчет иммунитета. ну, сложно сказать..
Во всяком случае, меня удивила фраза из ответа выше:
«Нервное напряжение мобилизует защитные силы»

Всегда считалось, что стресс ослабляет иммунитет.
А если наоборот — почему сейчас стрессы не укрепляют здоровье людям. ))

Просто, когда у человека большая, серьезная проблема — то мелкие проблемы он отодвигает на второй план. не думает о них, тем более — не зацикливается на них. отсюда и фраза «некогда болеть».
Ну, всяких «депрессий», которые сейчас поголовно, от взрослых до подростков — их точно было меньше.

А вопрос регистрации, учета заболеваний — остаётся.
Да и в целом. статистика прошедших времён вообще вызывает много сомнений. как и вся информация того времени. слишком долго и много скрывали, подтасовывали, прятали.

источник

Не болейте в армии

Писал коммент к посту, но что то уж очень большой получился.

2010 год. Мне 22 года, первые месяцы службы в армии, горы Кавказа, спим взводом ночью в палатке после караула. Проснулся не помню почему. Руки-ноги не слушаются, перед глазами все плывет, пытаюсь говорить-только невнятное мычание или похожий набор букв в слове, которое хочу сказать, но в совершенно произвольной последовательности, типа режиком заножу. Лицо, как будто не мое, не чувствую, а люди вокруг, как бы объяснить. я знаю, что они мои друзья, но имен не помню и лица, как будто одинаковые у всех. Где я не понимаю. Начал орать как дурак, а хули остается. Пиздец, короче. Оттащили в санбатовскую палатку, спал почти сутки, меня попутно прокапывали. Как пришел в себя, сказали, что я просто простыл, помазали горло йодной сеточкой и отправили дальше блюсти интересы отечества на задворках российской цивилизации. А замполит вообще сказал что я симулянт, долбоеб и дурак, и если я еще раз такую хуйню выкину, обещал дать очередь в грязь(кто из тех мест или бывал, знает, что там за грязь) и пока все пули не найду, в палатку могу не возвращаться. Больше я не болел. Ну кроме того случая, когда харкал кровью при ангине, которую САНыч пытался лечить анальгином. И кроме того раза когда, пробегая мимо штаба, блевал помидорами впополаме с шоколадом(отравился курицей). А еще когда большие пальцы на ногах сломал на марш — броске: броня такая была у нас-кора кулон называется, старая как говно мамонта, шитая по нижнему шву белыми нитками, что передняя, что задняя пластины, так вот, сначала шов порвался впереди, пластина упала на одну ногу, я ее прихватил с собой, а броник перевернул задней пластиной на грудь, чтоб не душил, через 500 метров там тоже шов порвался и вторая пластина упала на вторую ногу.

ПС: добежал, пальцы долго болели, уже на гражданке делал рентген, сказали следы трещин есть, но уже все норм.

Читайте также:  Почему вы играете в футбол

ППС: если есть специалисты в треде, подскажите что это был за приход? Друг, врач по специальности, говорит похоже на микроинсульт. Но как то сомнительно, такие вещи не лечатся одним днем сна.

источник

polit-expert.ru

Реальные истории из жизни

И количество больных резко уменьшается. Парадокс, но это так.
В ходе одного исследования был установлен поразительный факт: во время больших войн, глобальных эпидемий и катастроф, количество неврозов уменьшается практически до нуля!

А невроз, это такая опасная штука, которая является причиной возникновения всех психосоматических заболеваний (нейродермит, бронхиальная астма, язвенная болезнь, неспецифический язвенный колит, инфаркт миокарда и многое др.). Невроз является причиной приобретения патологических зависимостей в виде наркомании, алкоголизма, излишнего переедания.
Так вот, как оказалось, количество этих заболеваний, в ходе глобальных войн падает практически до нуля.

Когда вокруг гремят взрывы, солдаты ходят под пулями и не знают, будут они завтра живы или нет, когда на их глазах погибают друзья и близкие, когда вся страна напрягает силы, и в тылу люди вынуждены работать по 15-20 часов в сутки, когда с фронта приходят похоронки каждый день, то в это страшное время практически никто не болеет неврозами и психосоматическими заболеваниями.

Примерно такая же картина наблюдается в первые послевоенные годы — годы восстановления разрушенного войной хозяйства.

Зато лет через 12-15 после войны, когда все раны уже затянулись и жизнь налажена, количество неврозов резко подскакивает вверх. Количество невротических заболеваний достигает пугающих размеров, сейчас 70-75% всех обращений в поликлинику связаны с психосоматическими заболеваниями, т.е. с неврозами. Наркомания и алкоголизм становятся нормой жизни, а самоубийства выходят на второе место по причине смертности (после сердечно — сосудистых заболеваний), оставляя позади даже раковые заболевания.

Объясняется все просто — во время войны все мысли человека направлены на одно. Его мысли заняты вполне реальными делами — как бы победить. Мысль о победе присутствует как фон в любое время дня и ночи. Грубо говоря, у человека в этот период нет никакого беспорядка в мыслях, а есть ясная и четкая цель, перед которой меркнут все остальные, обычные для мирной жизни, переживания.
Кроме того, в местностях, где идут обстрелы – мозг сосредоточен на наблюдении за звуками и событиями.

В мирное время человек, как правило, думает о чем попало. Никаких фоновых мыслей у него нет. В голове — каша из беспорядочных недодуманных обрывков мыслей, к которым присоединяются сотни подсознательных страхов и эмоции.

Физиологически все просто. Мысли ведут к переживаниям, то есть эмоциям. В это время мы не можем нормально дышать. Вздохи, выдохи прерывистые, с задержками. Вот такими толчками кровь несет кислород к органам, которые в свою очередь ничего не понимая, то ли сжимаются, то ли расширяются. В общем, нарушают свою работу. И появляется заболевание.

Схема.
Мысль – эмоция – нарушение дыхания – сбой органа — болезнь.

Так что наша главная проблема кроется в наших беспорядочных мыслях. В отсутствии концентрации на чем-то одном. В рассеянности.

Для того, чтобы избавить себя от стрессов, психосоматических заболеваний и патологических зависимостей (в том числе от еды), задача каждого современного человека — привести в порядок свои мысли. Научиться концентрироваться. Научиться думать.
Все наши проблемы таятся в нашей же голове — в неправильной ее работе. И только разобравшись со своей головой, мы сможем спасти себя от неврозов.

Как дать отдохнуть своей голове и телу.

Есть такой закон человеческой психики — человек может удерживать свое внимание одновременно на трех динамических объектах. И в тот момент, когда этих объектов как раз и становится три, то наступает внутреннее успокоение.
Это очень важный закон психики и мы должны научиться им пользоваться!
Вы, наверняка, замечали, как приятно смотреть на огонь, льющуюся воду, ветерок в кроне деревьев, плавающих рыбок в аквариуме. Это как раз и есть проявление того факта, что, наблюдая за тремя динамическими процессами (языками пламени, перекатами волн, листьями деревьев, рыбками), мозг человека занят полностью и ни на какое беспокойство просто не остается ресурсов. Именно от этого человек расслабляется, перестает беспокоиться. Неврозы его покидают, приходит спокойствие.
Отсюда следует очень простой вывод — если как можно чаще занимать свой мозг наблюдением за тремя динамическими (т.е. изменяющимися в течение времени) объектами, то никаких неврозов не будет. В повседневной жизни это почти нереально. Но можно выделить себе время на восстановление организма.

Как это сделать. Как вариант —

Во время прогулки важно соблюдать два условия – не думать, а наблюдать, сосредоточить внимание на том, что вы видите и на том, что вы слышите. Таким образом, вы и сосредоточите внимание на трех динамических объектах: 1 — вы идете и следите за равновесием, 2 — вы слушаете окружающие вас звуки, которые в каждый момент разные, 3 — вы смотрите на окружающий вас пейзаж, который тоже изменяется.

Еще лучше будет, если напевать какой-нибудь куплет — это отвлечет внимание мозга и он будет занят обслуживанием этих трех динамических объектов, а на беспокойство просто не останется ресурсов.
Избавившись от беспокойства и лишних мыслей, человек обретает способность к концентрации.
Вот такой внешне простой способ обретения душевного равновесия.
На самом деле, достаточно трудно во время ходьбы все время себя ощущать — слушать, смотреть и не отвлекаться.
Гурждиев говорит, что это невозможно. Потому что мы об этом все время забываем.
Я согласна, это тяжело. Но если заняться этим целенаправленно – то все получается.

Я проверила. Я попробовала. Удивительный результат.
В качестве эксперимента я делала это десять дней подряд. Гуляла по два часа. Смотрела на машины, бигборды и одновременно слушала спокойную музыку в наушниках. Мысли лезли. Приходилось все время себя одергивать. Гуляла я перед сном.
А потом, уже дома я усыпала, как младенец)))

Так что, рекомендую. Попробуйте, не пожалеете)))

ПС. Если не можете справиться с эмоцией — отпустите дыхание и внимательно слушайте его. Мысли тоже уйдут. Только не пытайтесь дышать правильно. Просто отпустите. Организм сам выровняет.

Попробуйте — это даже интересно.

ПС. Когда не получается уснуть — то же самое)))

Если вы знаете другие полезные способы — делитесь)))

источник

Непережитая война, или 70 лет борьбы народа с одной травмой

Психолог Людмила Петрановская о Великой отечественной войне и народных травмах

Я вспомнила «Минуту молчания» по телевизору: проникновенный голос; город замер и все у экранов — молчат, слушают, плачут. Вспомнила песню про «праздник со слезами на глазах» и взрослых, которые и вправду вытирают слезы. Вспомнила, как на 9 мая у всех памятников уже к середине дня горы цветов выше моего роста. Не пойти в этот день с цветами к братской могиле — было немыслимо, хотя никто не заставлял. Мое детство — это начало семидесятых. Тогда минуло тридцать лет, как кончилась война. А люди вели себя так, словно их потеря совсем свежа. Они были в состоянии острого горя.

Точно так плачет на сессии психолога клиент, который много лет назад потерял отца или друга и всю жизнь прожил, не позволяя себе прикоснуться к своей душевной ране. А сейчас вдруг прорвало. И он плачет, с болью и облегчением.

А что получится, если взглянуть на «войну» через призму знаний, накопленных в психотерапии?

Рана от войны

Война стала для народа травмой. Причем травмой самого худшего вида: обширной и очень глубокой. Ведь ни флаг над Рейхстагом, ни пакт о капитуляции не способны были вернуть к жизни миллионы погибших, целые выбитые поколения.

При этом погибали не только солдаты, воины с оружием в руках, осознававшие свой путь. Огромные потери были среди мирного населения: детей, женщин, стариков, которых бомбили с воздуха в эшелонах, морили голодом в Ленинграде…

Гибель невинных, слабых, невоюющих во много крат усилила эту травму. И никакой воинской доблестью тут не утешишься. Победа помогает примириться со смертью солдата, но не со смертью ребенка. И судьба этих невинных страдальцев, которые не просто умерли, а были замучены (и ты ничем не мог им помочь) — для человека очень сильный травмирующий фактор.

А оставленные отступающей армией территории, на которых были люди? «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…» — травма, отягощенная виной, всегда очень сильно и долго болит.

Но самым страшным стало то, что глубокая и тяжелая рана была еще и инфицирована. Известно, что человек легче переносит травму, нанесенную чужим человеком. И с огромным трудом переживает насилие со стороны близких: родителей, старших братьев, сестер — тех, кто ассоциируется с защитой и безопасностью. Девочку, на которую напал чужой дядька в лифте, гораздо легче реабилитировать, чем ту, которую избил отец. Потому что тогда насильник и защитник соединяются в одном лице. Состояние, при котором человек не может разделить в своем сердце любовь и ненависть, сплавленные в единое целое, называется амбивалентностью. Оно одно из самых мучительных душевных состояний, с трудом поддающееся осознанию и исцелению.

Травма войны — классический случай амбивалетности. Ведь о штрафбатах, СМЕРШе, штурме высот ко дню рождения Сталина, о брошенных в окружении и о практике побед путем заваливания дотов противника пушечным мясом знали многие. Не говоря уже про развал армии, наглую ложь населению про «малую кровь и чужую территорию». (*Редакция «Фомы» считает необходимым заметить, что «общеизвестные факты» о войне, на которые ссылается автор, — такие, как зверства СМЕРШ, массовые бесчинства наших войск по отношению к гражданскому населению Германии, штурм высот ко дню рождения Сталина и проч. — отнюдь не являются общепризнанными научными данными. Работы Бориса Соколова, к которым апеллирует автор статьи, скептически оцениваются историками-профессионалами. К сожалению, серьезных исторических исследований, свободных от той или иной идеологической предубежденности, очень немного, и подлинную правду о войне мы узнаем еще очень нескоро. Дело тут не только в том, что многие архивы до сих пор не раскрыты, но и в том, что далеко не всякий исследователь готов отрешиться от своих стереотипов и начать непредвзятое изучение вопроса, не боясь нападок ни со стороны «сталинистов», ни со стороны «либералов». — Ред.)

Свидетельством тому являются многочисленные воспоминания ветеранов и современников, опубликованные позднее документы, приведенные источники в работах ряда историков, в частности Бориса Соколова, книги которого имеют большой отклик у части общества. Достаточно вспомнить мемуары Эйзенхауэра, в которых он приводит ответ Жукова на вопрос «Как вы разминируете минные поля?» — «Очень просто, гнали пехоту на минное поле, «как будто бы его там не было».

Читайте также:  Почему во сне видишь смерть

Война, не дающая покоя

С каждым годом все громче звучат вопросы: действительно ли мы вышли победителями, а не пострадавшими? Нужны ли нам дорогие парады на Красной площади? Актуален ли День Победы, если прошло уже 70 лет?

А многого не знали наверняка — о банкетах в блокадном Ленинграде, о предательстве своих, — но чувствовали.

Я знаю, что есть немало историков, которые опровергают все это, приводя «железные» доводы: ни в одном официальном документе не зафиксировано, что был приказ брать город к дню рожденья Сталина, значит, этого не было. А СМЕРШ — по документам — был создан совсем для другого. Простите, но этот «научный» подход лично меня не впечатляет. А то, что он впечатляет других, — еще одно свидетельство неоднозначного воспрития прошлого в нашем обществе.

Как психолог, я знаю одно: инфицированные раны не заживают легко. Они долго кровоточат и ноют всю жизнь. Потому их так важно очищать. При терапии амбивалентности главная задача врача — отделить любовь от ненависти и назвать вещи своими именами. А вот с этим все было очень плохо, какое уж тут называние в СССР…

Радуга

Любая травма, тем более война — рушит образ мира, вносит в жизнь хаос и чувство беззащитности перед силами судьбы. Весь этот болезненный опыт надо осознать, чтобы жить дальше. Это большая душевная работа, занимающая порой годы. И чем больше «масштаб поражения», тем дольше длится реабилитация. Шок, отрицание, осознание, восстановление — стадии, которые переживает человек. Только пройдя их все, можно полностью исцелиться и не тащить груз травмы в будущее.

Первая задача, которая решается в ситуации травмы, — выживание. Сознание как будто выключает «лишние» функции. Анализировать, тонко чувствовать — не время. Наоборот, на этапе выживания мы можем не есть, не спать, не чувствовать боли, холода, а главное — выполнять то, на что были неспособны в обычной жизни. Так было и в войну, и после войны: чувства «приморожены», значимое стало «не так важно». И все подчинено одной цели — скорейшему выходу из травматической ситуации.

Горе тогда стало непозволительной роскошью. Некогда оплакивать мертвых, некогда горевать по загубленной молодости, чувствам, расстроенным планам, копаться в себе некогда.

Помню впечатление, которое произвела на меня в подростковом возрасте книга Ванды Василевской «Радуга». Она была написана прямо тогда, в 1942 году. Мать ходит проведывать труп убитого сына-солдата. Другая — закапывает своего застреленного мальчика прямо в сенях дома. Там земля не промерзшая. И ходит по этим сеням. А куда денешься? Еще одна — ненавидит своего нерожденного ребенка, потому что он плод изнасилования врагом. И у всех почти никаких чувств: нашла лопату, вырыла могилу, положила сыночка, закопала. Дикая, запредельная травма. В психологии это называется «стадия шока». Все это в тысячи раз превышает масштабы того, от чего в обычной жизни люди просто сходят с ума. И название-то у книги какое — «Радуга».

Никакого праздника, или народ безмолвствует

Только когда прямая угроза позади, начинается стадия проживания травмы.

Все из нас знают про Парад Победы 24 июня 1945 года, но мало кому известно, что День Победы как великий праздник был отменен Сталиным уже через два года после войны, в 1947 году, и возобновлен лишь при Брежневе, в 1965 году. Не было выходного дня, парадов и поздравлений ветеранов, никаких мемориалов, минут молчания, возложения цветов — ничего. Все объединения ветеранов, которых тогда было много, — запрещены. Изучение событий войны, публикация воспоминаний не приветствовались. Про такие трагические события войны вроде Хатыни, Бабьего Яра, Ржева или Аджимушкая не говорилось нигде. О них мы узнали много-много лет спустя. Страшная война закончилась. Великая Победа одержана. И вдруг заговор молчания.

Очень важно понять, почему сам народ не сопротивлялся замалчиванию победы. Тогда не было никаких официальных встреч школьников с ветеранами, хотя встречи все равно происходили (на коммунальных кухнях). И порой, сильно приняв на грудь, ветераны рассказывали всякое… Но большинство — травили байки или просто отмалчивались, мол, война и есть война, чего там рассказывать. Книги, подобные «Радуге», после войны не появлялись или как минимум не публиковались. Все новые фильмы были бравурными и лирическими.

В психотерапии травмы это называется — «стадией кажущейся реабилитации», или «стадией отрицания». Ее признаками по учебнику являются: «улучшение самочувствия, эмоциональный подъем, чувство начала “новой жизни”, подавление воспоминаний, обесценивание травмы, рационализация (объяснения, почему все было так, как было и иначе быть не могло)». Однако при этом так же наблюдаются «чувство беспомощности, инфантильные реакции, импульсивность поведения, резкие немотивированные перепады настроения, проблемы с аппетитом (отсутствие или переедание) и другое». Многое из перечисленного легко найти в тогдашней действительности: и страх перед фронтовиками, которые могли неожиданно «взорваться», и явный глуповатый инфантилизм послевоенных «военных» фильмов, и даже показное обжорство в «Кубанских казаках» (1949).

«Отрицание» выполняет роль анестезии, обезболивания, дает передышку после травмы, позволяет укрепиться в жизни после путешествия в ад. И чем безопаснее обстановка, в которой оказывается человек, чем больше его внутренний ресурс, тем скорее найдутся у него силы для проработки горя. Но именно с этим в стране было плохо.

Жизнь не спешила налаживаться. Безопасности никакой, напротив, новая волна репрессий конца 40-х — начала 50-х годов («ленинградское» и «мингрельское дело», «дело врачей»). А еще — внятное требование сверху: не помнить, не говорить, не касаться болезненной темы. В результате — застревание на стадии отрицания, которое вместо спасительной передышки стало искусственной заморозкой на годы.

Психологи сразу видят таких людей — зажатая мимика, никогда полностью не раскрывающийся рот, обедненные интонации, неестественность реакций. Именно такими мы видим героев фильмов последних сталинских лет. Все меньше чувств, все больше лозунгов. Герои — марионетки. Мы этих фильмов и не помним толком. Ведь шедеврами кинематографа их не назовешь.

Амбивалентность здесь была сильным отягчающим обстоятельством. И работала так же, как в ситуации с детьми, пострадавшими от жестокости близких. Дети либо вообще ничего не помнят, либо помнят, но не могут об этом говорить вплоть до потери голоса. При этом одни сознательно обесценивают пережитую боль: подумаешь, лупили, да мне нипочем. Другие рационализируют: значит, так надо было, как же без строгости. И чтобы вслух сказать: это было со мной, я пережил насилие — требуется немалое мужество и поддержка извне. С народом было то же. Если продолжать аналогию с раной, отрицание подобно пластырю. Если инфицированную рану плотно заклеить, некроз тканей обеспечен. Вот и здесь не обошлось. Многое отмерло. Живое и теплое, лучшее — и до сих пор не восстановилось.

И все-таки народ — не один человек. Всегда есть более сильные, с большим ресурсом. У кого-то была хорошая семья, друзья, талант, вера, наконец, или культура, которая питала их душевными силами. Так или иначе, как только появилась возможность — прорвало.

Один за другим стали выходить фильмы: в 1956 году — «Судьба человека». Не о битвах, а о потерях и одиночестве. В 1957 — «Летят журавли». По сути, первый фильм, говорящий о том, что люди чувствовали: о боли, горе и потерянной жизни.

В начале 60-х появляются первые публикации «военной прозы»: Быков, Воробьев, Васильев, Бакланов.

В 1965-67 годах (то есть спустя двадцать лет после окончания войны) происходят важнейшие события. На государственном уровне восстанавливается праздник День Победы. Создается мемориал «Могила Неизвестного солдата» у стен Кремля. Выходит передача «Минута молчания», имеющая статус всероссийской акции. Она транслируется по радио и телевидению как дань уважения подвигу советского народа в Великой Отечественной войне. Начинает работать проект Агнии Барто «Найти человека». И еще много фильмов, книг, статей…

Появляются такие целительные, с точки зрения психологии, и очень нужные людям ритуалы, как посещение братских могил, возложение цветов, Минута молчания.

Потребность целого народа находит вдруг выход через нескольких людей (тех, которые готовили первую «Минуту молчания», и первый после 45-го года Парад Победы), которые почувствовали и воплотили общее стремление вместе оплакать потери. «Это был не текст, а молитва», — вспоминает диктор центрального телевидения Ирина Дмитриевна Казакова о подготовке «Минуты молчания».

Читайте также:  Почему вяжет язык после еды

Это важно: у народа действительно была перекрыта одна из самых важных возможностей восстановления после травмы — через веру, через обращение к Богу. Конечно, вдовы и матери ходили тайком в церкви, ставили свечи. Но общая трагедия разрешается только в общей молитве и в общих слезах. Сражались вместе, умирали вместе, победили вместе, а плакал и пытался найти смысл всего этого горя каждый втайне от всех. Иногда и от самого себя. «Вместе» предлагалось только гордиться. Но попытка отменить горе торжеством, утешаться не верой, а гордостью — это попытка торга. Это взаимозачет: «погибли — зато победили». Такая попытка отвергается душой. Ребенок, которому очень плохо, сердится, плачет и бьет родителя, пытающегося его обнять. И лишь потом, наплакавшись, затихает в объятиях. Никакого другого пути изживания горя просто нет. Это вопрос Иова. Вопрос, который каждый раз решает для себя человек, потерявший самое дорогое. И ответом на него не могут быть доводы разума, но только утешающее присутствие.

Чтобы продвигаться по этому пути, очень важно иметь возможность погрузиться в переживание горя полностью, не скрываясь, не «держа лицо». Важно знать, что ты не один, что рядом люди, которые тебя понимают и чувствуют то же самое. Они не говорят никакого «а зато» и никакого «так было надо». Они просто плачут с тобой рядом и просят Бога за своих любимых теми же словами, что и ты. Именно таким опытом стала Минута молчания — единое общенародное горевание-молитва: в один и тот же час, одними и теми же словами, не пряча слез, каждый о своем и все вместе — об общем.

На произошедшие перемены народ откликнулся страстно, всей душой. Мы на самом деле плохо представляем себе, чем обязаны всем тем людям 60-х, которые дали темной, настоявшейся уже от времени стихии горя, слова, образы, формы, выход. Именно они спасли людей от душевной гангрены.

Наступила стадия осознания. Ее признаками являются: «“переполняющие” чувства, потребность говорить о них; желание воспроизвести детали; полнота и яркость воспоминаний, компенсаторная агрессия; проживание гнева, вины и переход от вины к ответственности». Именно эта работа была проделана целым народом в последующие двадцать лет. Осознание стало тяжелейшим трудом, потребовавшим немало сил. А коллективными терапевтами стали люди культуры: писатели, режиссеры. Их было много. Тогда вышла повесть Бориса Васильева «А зори здесь тихие» (1968), «Сотников» Василя Быкова (1970), «Блокадная книга» Алеся Адамовича и Даниила Гранина (1977), фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм» (1965), «Белорусский вокзал» (1970), «В бой идут одни старики» (1973), «Иди и смотри» (1985). А еще песни, стихи: Окуджава, Высоцкий… Это было не самовыражение и не творчество в прямом смысле. Эти люди должны были сказать за всех и для всех: «Я знаю, никакой моей вины в том, что другие не пришли с войны…».

Именно тогда общенародным делом стало «вернуться на место происшествия и воспроизвести детали». Появились поисковые отряды и созданы были мемориалы: Хатынь, Пискаревское кладбище, Брестская крепость. Люди ехали на места сражений в свои отпуска и выходные, вели детей, не боясь их ранить. Это была потребность осознания. Да, больно, но надо.

И лишь одно умалчивалось еще очень долго (пресловутая амбивалетность!) — насилие и предательство своих. Никто не говорил о том, что и Родина-мать порой становилась убийцей. Об этом упоминалось вскользь, косвенно: «Нам говорили: “Нужна высота!” и “Не жалеть патроны!”. Вон покатилась вторая звезда — вам на погоны». Это Высоцкий.

Наверное, потому «очищение раны» так долго не происходило. К тому же сверху по-прежнему настойчиво звучало: травма была и вся вышла. Мы победили. Это главное.

Последнее табу слетело только в 90-е. Вот тогда хлынуло все то, что было написано раньше, но не увидело свет. Впервые вслух стали говорить о «штрафбате», «особом отделе», Катыни, фильтрационных лагерях и многом еще.

Труднее всего было вспоминать о зверствах уже советских солдат на освобожденных территориях. Ведь это уже не травма пострадавшего, а травма насильника, или травма свидетеля. И здесь снова всплывает отрицание и гнев. И люди агрессивно бросаются друг на друга, готовые глотки перегрызть из-за событий шестидесятипятилетней давности. Значит, еще болит. Рано или поздно с этой частью травмы тоже придется разобраться, иначе никак.

Завершилось ли «очищение»? Все-таки нет. И сегодня есть множество совсем молодых людей, которым так хочется ясной картины мира, где есть хорошие мы, плохие они и великая Победа. А остальное — предательство памяти павших. И это понятно. Гордость приятнее боли. Тем более что гордость эта досталась даром, без жертв, без усилий, благодаря предкам. Но, отказываясь разделить с предками их боль и муку амбивалентности, желая взять из прошло лишь ясное и приятное, разве не совершаем мы предательства еще большего?

Почему наши дети так бесчувственны

Восстановление — всегда последняя стадия травмы. Тогда приходит осознание произошедшего как части опыта; происходит переход от роли «жертвы» к роли «пережившего»; возникает желание помочь другим пострадавшим или предотвратить повторение. В начале этой стадии человек стремится отвлечься, переключиться, «больше не думать об этом». В 1980-е люди впервые начали переключать телевизионный канал, наткнувшись на фильм про войну. А 9 мая ездить на дачу или в лес на шашлыки.

Новый мемориал на Поклонной горе так и не стал сакральным местом. Скорее, удачной площадкой для катания на роликах. В своем большинстве современные дети не были ни в Хатыни, ни на Пискаревском кладбище. Они толком не знают — что это. Им не интересны фильмы о войне. А родители, наблюдая это, переживают и злятся.

Однако с точки зрения проживания травмы происходящее — естественно. За то, чтобы когда-нибудь кошмар этой травмы кончился, молодежь 40-х платила жизнью, а сверстники 60-70-х — душевной работой и слезами над книгами. Нынешнему поколению, видимо, придется платить некой эмоциональной притупленностью — георгиевской ленточкой на модном рюкзаке. Что же, значит, такова цена. До нас не выбирали и нам не выбирать.

Безудержное потребительство, которое выглядит малоприятно и наводит на мысль о сугубой бездуховности и деградации, на самом деле тоже часть стадии восстановления. Часто человек в это время начинает больше есть, приобретать обновки, баловать себя непривычными развлечениями. «Возрождение к жизни» идет через тело, через базовые потребности. А если вспомнить, что травма войны была далеко не единственной травмой народа за прошедший век, то стоит ли удивляться повальному желанию «утешиться потреблением»?

Завершает процесс осознание травмы как части опыта, чтобы не допустить повторения. Европа в этой стадии уже давно. Мы еще, увы, не там. Скорее, происходящее с нами похоже на состояние истощения, апатии и паралича воли. Все еще слишком больно.

Сегодня трудно поверить, но когда-нибудь наши дети и внуки будут воспринимать ту войну, как мы воспринимаем войну 1812 года. С интересом, с уважением, с гордостью, но без боли, совсем без боли. Они будут сочувствовать людям, героям книг и фильмов, будут плакать над ними, как мы плачем над дядей Томом или Гаврошем. Но это будет уже общечеловеческое сочувствие, ведь сами они не будут частью трагедии.

В пособии по терапии травмы говорится: «Стадии не линейны и могут меняться… Пережившие травму делают один шаг вперед и два назад… И в то время как одни, двигаясь вперед, начинают контролировать свою жизнь, другие продолжают страдать, борясь с мыслями о травме. Постоянные усилия избежать воспоминаний в буквальном смысле контролируют их существование, истощают и делают невозможной продуктивную жизнь».

Все мы разные, поэтому для кого-то эта душевная работа пока непосильна. И люди прячутся — кто в ура-патриотизм, кто в цинизм, кто в заумь. Упираются, не хотят идти дальше. Но есть чаши, которые нужно испить до капли. И это единственное противоядие. На работу по осознанию травмы человек должен идти сам, добровольно, и тогда, когда чувствует в себе для этого силы. За шиворот туда никого не втащишь. Некоторым нужны годы. Некоторым — поколения.

Лучшая помощь здесь — создание атмосферы поддержки. Поэтому давайте не будем презирать тех, кто носит георгиевские ленточки, и осуждать тех, кто не носит. Давайте не станем смотреть свысока ни на тех, кто жарит шашлыки на даче, ни на тех, кто ходит поздравлять ветеранов. Давайте не злиться сильно на власти, которые спекулируют на этой теме. Ведь все их телодвижения — лишь мелкая рябь на океане народной боли. Наша злость в масштабе травмы тоже слишком мелочна. Не надо ругаться, нападать и клеймить. И если лично вам дано было больше сил, если вы по пути осознания трагедии прошли дальше, не отвечайте на агрессию, не провоцируйте еще большее застревание в травме.

Не надо сердиться на детей за то, что они «не грузятся». Не вините себя, что чувствуете не то и не так, как «надо». Каждый такой момент, когда травма начинает чуть меньше разъедать конкретную семью, конкретного человека — победа. Будем бережнее друг к другу. Здесь мы все: патриоты, космополиты, правые, левые — одно целое. Потому что события нашей истории глубже политики, идеологии, пристрастий и мнений. Это родство и общность судьбы.

источник