Меню

Левиафан почему не получил оскар

Как «Левиафан» не получил «Оскар», но не проиграл

04.03.2015 в 17:39, просмотров: 8986

Как это все случилось? Нет, не так — когда это началось? В 2008 году, в Нью-Йорке, когда Андрей Звягинцев впервые услышал историю Марвина Джона Химейера, который предпочел разнести в клочья родной город и застрелиться, чем уступить землю, на которой стоял его дом? Или в 2011 году, когда был закончен сценарий и фильм обрел название «Левиафан»? Или в 2013-м, на берегу Баренцева моря, где проходили съемки? Или в мае 2014-го в Каннах, где он получил свой первый приз — за лучший сценарий? Как бы там ни было, эта история закончилась в воскресенье, 22 февраля, в Лос-Анджелесе. Когда со сцены Dolby Theatre объявили победителя премии «Оскар» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке».

Середина февраля. Офис в центре Москвы. Полдень. Продюсер Александр Роднянский сидит в кресле, практически не поднимая головы от смартфона, лавируя между ответом на мои вопросы и чтением новых восторженных рецензий на фильм и писем с предложением о деловых встречах в Лос-Анджелесе.

— Раньше за «Оскар» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке» имели право проголосовать только те, кто посмотрел номинированные фильмы в кинотеатре, причем все пять, — говорит Роднянский. — К примеру, «Оскар» «Москве слезам не верит» был решен всего-то ста тридцатью голосами. А сейчас изменился мир, все члены киноакадемии — а это почти шесть тысяч человек — получают цифровые линки (защищенные ссылки для просмотра фильмов в Интернете. — Н.К.) и отдельно скринеры (DVD. — Н.К.) пяти номинантов. При этом им запрещено посылать уточняющие письма, звонить и спрашивать, получили ли вы фильмы. Так же как запрещено присылать рекламу и даже рецензии. Нам повезло: наш год оказался очень богатым на кинофильмы. Четыре из пяти номинантов гипотетически могут победить. Кроме «Иды» и «Левиафана» это и «Тимбукту», бесконечно тонко попавший в момент, и «Дикие истории» — талантливо сделанные и ни на что не похожие. Четыре из пяти — это много. Это привлекает внимание к самой номинации, которая обычно воспринимается американцами как второстепенная. Более того, в этом году многие говорят, что фильмы в нашей номинации даже сильнее, чем претенденты за звание лучшего фильма.

По его тону можно заключить, что он полон спокойствия накануне самой амбициозной гонки за наградой в своей карьере. Но это только видимость. Более того, чем ближе день X, тем сильнее растет напряжение. Своего пика оно достигнет на закрытом ужине только для своих — в ресторане напротив штаб-квартиры крупнейшего актерского агентства Голливуда CAA (Creative Artists Agency). Среди его клиентов — режиссеры, продюсеры и актеры первой величины. В диапазоне от Джей Джей Абрамса до Джеймса Камерона. От Люпиты Нионго (это она в паре с Колином Фаррелом отдала «Левиафану» «Золотой глобус» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке») до Николь Кидман (она вручала «Оскар» в той же категории, но уже «Иде» Павла Павликовского). От Шайа ЛаБафа до Роберта де Ниро. Подобное соседство и манит, и раздражает. Ослепительный мир Голливуда так близко — и по-прежнему так далеко.

Это у себя на родине, 28 сентября 2014 года, в день оглашения решения Российского оскаровского комитета, утвердившего «Левиафан» в качестве претендента от России на премию «Оскар», Андрей Звягинцев скажет по телефону:

— Не было у меня никогда мечт об «Оскаре». Мечта у меня была и остается только одна — воплотить свой замысел в жизнь на экране. Вот что важно. А призы — я никогда этим не грезил. Ей-богу, это не имеет никакого значения.

А накануне церемонии уже ни он, ни остальная команда фильма не в силах скрыть волнения. Возбуждение растет с каждым часом. Вместе с ним растет не столько уверенность, сколько потребность в награде.

День церемонии. Лос-Анджелес. 14.30. Полчаса до начала дефиле звезд по красной ковровой дорожке перед кинотеатром Dolby Theatre, где традиционно проходит премия «Оскар». У входа в отель Beverly Wilshire — того самого, где двадцать пять лет назад Джулия Робертс играла в «Красотку» с Ричардом Гиром, — расположилась обширная делегация фильма «Левиафан». Не хватает только режиссера.

— Андрей? А он всегда опаздывает, — говорит продюсер Александр Роднянский.

— Но всегда успевает, — автоматически реагирую я.

— Ну, в общем, да, — так же, на автопилоте, продолжает Роднянский.

На этих словах выходит Звягинцев. Он спокоен и уверен. Вся делегация, не скрывая радости, погружается в большой автомобиль и со словами: «Мы едем за «Оскаром!» — направляется в сторону Голливудского бульвара.

Шоу на миллиард

Другое дело — десять дней назад. Сидя в своем офисе, Роднянский лучше любого аналитика вскрывает достоинства главного конкурента, словно заговаривая, задабривая противника:

— «Ида», стартовавшая на год раньше нас, в 2013-м, — это необычный взгляд на холокост. Тему, к которой традиционно относятся с повышенным уважением и интересом. Это также первый польскоязычный фильм Павликовского, в рамках которого он от лица поляка говорит скорее о польской, чем немецкой вине. Это всегда приветствуется — подобный исповедальный тон повествования. Сюда же надо добавить очень элегантное стилистическое решение. Фильм превосходно снят — такой черно-белый оммаж, своего рода посвящение великому польскому кино 50–60-х годов. Не зря он также попал в номинацию на «Оскар» за лучшую работу оператора. Павел Павликовский — очень необычный человек для европейской индустрии. Я знаю его больше двадцати лет, и он, как ни смешно это звучит, в начале 90-х был для меня своего рода ролевой моделью. Будучи поляком, он более тридцати лет живет в Англии. Павликовский закончил Оксфорд, говорит на семи европейских языках. Сперва он состоялся на BBC как документалист, где делал чрезвычайно значимые картины, часть из которых была связана с Россией. Потом не менее успешно занялся игровым кино. С одной стороны, он неотъемлемая часть британской кинематографии. С другой — он поляк, а Польша сегодня — важнейший игрок европейской копродукции.

Я спрашиваю, как авторы фильма чувствовали себя на тех эмоциональных американских горках, которые им устроил сезон наград: от побед к поражениям и обратно.

— С наградами Европейской киноакадемии все было понятно заранее, — так же подробно и обстоятельно отвечает Роднянский. — Мы там вообще не участники. У нас сорок с небольшим членов киноакадемии от России, что в сопоставлении с 700 из Франции, 600 из Англии, 450 из Германии и 350 из Польши просто смешно. Тот же Звягинцев получал с «Возвращением» приз за «Открытие года» — им в этом году наградили украинца Мирослава Слабошпицкого за «Племя». Кроме того, мы отдельно получали призы за роли, за работу оператора, но главные — никогда. Так что было сразу понятно, что нам рассчитывать не на что. А с «Золотым глобусом» было ничего не понятно и поэтому очень нервно. Мы шли на него с четким ощущением, что нам вряд ли что-то светит. Так же считало и подавляющее число экспертов. И победа оказалась приятной неожиданностью. Это стало возможным, потому что за «Золотой глобус» голосуют 93 очень насмотренных человека. Журналисты, представляющие издания из разных стран, но живущие в Голливуде. И они в обязательном порядке смотрят все фильмы, представленные на «Глобус», а это порядка трехсот картин. БАФТА — ну, тут обостряло ситуацию то, что мы оба выиграли Лондонский кинофестиваль, только «Ида» годом раньше, в 2013-м. Притом что у нас была невероятная местная пресса, плюс последние несколько недель по очереди стали выступать очень крупные британские актеры и восхищаться фильмом публично. То Колин Ферт скажет, что это один из лучших фильмов десятилетия. То Пол Беттани — что это один из лучших фильмов за 20 лет. То Джон Херт — что это один из пяти лучших фильмов, что он видел в жизни. Но, несмотря на огромное количество подобных сигналов, у меня все равно было ощущение, что нам будет трудно победить в этом месте. Как сказал вышедший за призом Павликовский: «Слушайте, я получал БАФТА как лучший дебютант, потом — за лучший британский фильм года, теперь — за лучший фильм на иностранном языке. Может, оставим эти формальности и сразу вручим мне приз за вклад в кинематограф?» Другими словами, он, безусловно, часть этого социума, который его хорошо знает и явно поддержал после проигрыша на «Золотом глобусе».

Уже в Лос-Анджелесе к европейским призам «Иды» добавится награда Independent Spirit Awards — премии, наоборот, демократичной и весьма раскованной, проходящей под навесом шатров, расставленных вдоль океана. «Левиафан» же удостоился только шутливого сувенира из рук Пола Атанассио (сценариста «Донни Браско») — куска красной ковровой дорожки, который тот вручил Звягинцеву в паре с официальным сертификатом о включении фильма в номинацию на «Оскар» в рамках так называемой Scroll ceremony (от английского «scroll» — «свиток»). Это был своего рода привет из-за океана российскому министру культуры, заявившему в интервью «Известиям», что Звягинцев не любит своих героев, а только призы и красные ковровые дорожки. Одновременно и жест солидарности, и элемент шоу. Оба компонента, в которых премия «Оскар» в мире кино не знает себе равных.

Вообще, стоило «Левиафану» попасть в список номинантов, как закрутилась огромная машина, завертел шестеренками часовой механизм. Торжественные ужины и обеды. Встречи со зрителями и руководителями студий — сначала поменьше, Sony Pictures Classics, взявшейся прокатывать «Левиафан» в США. Потом покрупнее — с боссами всего Sony Pictures Entertainment. Везде свой дресс-код и своя степень свободы. От джинсов и рубашки до смокинга, от такси до лимузина. На следующий день после церемонии все члены съемочной группы поделятся одним общим впечатлением: в зале Dolby Theatre, который внутри выглядит гораздо внушительнее, чем снаружи, чувствуешь себя не участником церемонии, а скорее ее статистом. Приглашенным актером с заранее отведенной ролью. Оно и неудивительно. Стоит сопоставить количество людей, сидящих в зале (чуть больше двух тысяч) и смотрящих «Оскар» по телевизору (миллиард), чтобы понять, для чего и для кого проходит церемония на самом деле. За этими размышлениями стремительно летит время. Очередь доходит до номинации «Лучший фильм на иностранном языке». Неужели все-таки «Левиафан»? Николь Кидман открывает конверт: «Ида» — и нет.

Трудности перевода

С той же точностью и рассудительностью, с какой Роднянский разъяснял достоинства «Иды», он объяснил наперед психологию распределения наград на «Оскаре»:

— Американская аудитория, в отличие от европейской, не втягивается в обсуждение политических моментов. Это очень трудно представить себе в России, но подавляющее число этих людей вообще мало что о ней знают. Они живут в Лос-Анджелесе, городе, в котором 360 дней в году светит солнце, и им происходящее в Миннесоте гораздо важнее событий в Донецке. Посему, когда они видят фильм из России, Польши, Эстонии или Аргентины, они точно думают не о том, что знают об этих странах, а рассматривают кино как универсальное послание. При этом каждый год не похож на другие. Бывает, когда пул фильмов, претендующих на главные награды, невелик. Например, так было в 2011 году, когда «Оскар» выиграла «Месть» Сюзанны Бир. Зато годом ранее победила скромная аргентинская картина «Тайна в его глазах». Кто знал о ней до этого? Да никто. А между тем она опередила и «Пророка» Жака Одиара — эту метафору современной Европы. И абсолютный шедевр, на мой взгляд, — «Белую ленту» Михаэля Ханеке. Все потому, что ту же «Белую ленту» для человека, далекого от европейских и тем более немецких контекстов, понять трудно. А вот «Любовь», за которую Ханеке и получил свой «Оскар», понять легко.

Универсальность послания — то, на что авторы «Левиафана» надеялись даже больше, чем на подавляющее количество положительных рецензий и «Золотой глобус». Тем труднее было смириться с фактом, что «Левиафан» проиграл «Иде» именно в универсальности — в ясности и доступности высказывания.

Очередной сеанс глубинного недопонимания — при взаимной и искренней заинтересованности — состоялся на следующий день после «Оскара», 23 февраля. Александр Роднянский и Андрей Звягинцев приняли приглашение Школы киноискусств имени Роберта Земекиса, открытой при частном Университете Южной Калифорнии. Здесь ведет режиссерский курс Евгений Лазарев — мастер Звягинцева еще по ГИТИСу, который давно живет и работает в Лос-Анджелесе. Он же устроил показ «Левиафана» для студентов и обсуждение с авторами фильма после.

Читайте также:  Когда и почему кусаются белки

Началось все со стандартных вопросов и ответов, но тут из аудитории прозвучало: «Не могли бы вы объяснить финал? Почему все закончилось так безнадежно?» — и разговор с привычной колеи свернул в привычный же тупик.

Звягинцев пробовал отвечать, его пытались переводить: сначала один переводчик, потом второй, потом сам Роднянский. Но, судя по глазам аудитории, этих слов явно недостаточно. И дело не в трудностях перевода, а в сущности высказывания.

— Мы хотели уйти от жанрового кино, от готовых ответов, так чтобы зритель не знал наперед, что увидит в следующем кадре, — начинал Звягинцев издалека. — Как в свое время поступил Хичкок в «Психо», убив главную героиню в середине фильма. Разве это было возможно? Может быть, у нас получилось жестко, даже жестоко, но я просто старался сделать фильм без готовых ответов.

Сразу после премьеры в Каннах казалось, что у иностранного зрителя «Левиафана» перед русским есть одно существенное преимущество: если для нас происходящее на экране — повседневная жизнь, то для иностранца — выдумка, сказка, притча. Вышло так, да не так. «Левиафан» на Западе загородили ворохом восторженных эпитетов в адрес работы режиссера, оператора, актеров. (Точно так же, как на родине фильм затоптали в бесконечных спорах — пьют так русские люди или нет.) Формально «Левиафан» действительно стал одним из самых успешных русских фильмов за границей, собрав награды на всех возможных континентах. Но это внешне. На самом деле и характер полученных (заслуженных) наград, и сам факт упущенного «Оскара» говорят о том, что фильм в мире так и не поняли. В этом смысле приз за лучший сценарий в Каннах выглядел как капитуляция: да, мы заметили, что фильм неординарный, но не смогли разобраться почему.

Все потому, что история «Левиафана» универсальна только внешне — в самых общих чертах описания конфликта между человеком и государством. Но в глубине — это история частной несправедливости в отношении совершенно штучного героя. Встреча с системой, в которой понятие о «справедливости» в корне расходится с твоим. Точнее, справедливость — с понятиями.

На родине «Левиафана» зазор между замыслом автора и его зрителем заметно уже, чем за рубежом. Но есть здесь другое обстоятельство, вносящее искажение в восприятие картины. Подавляющее число откликов — от поверхностных до глубоких, от негативных до положительных — строится на безапелляционной вере в то, что Бог — есть. В то время как в темных, холодных волнах «Левиафана» (в пространстве фильма, а не мировоззрении режиссера) Бога нет. Вместо конструкции «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» — он редуцировался до формулы: «Бог» — это слово». Такое же, как все остальные слова, которые мы наделяем тем или иным смыслом в зависимости от своих личных целей. Бог в «Левиафане» — универсальное оправдание и для палача, и для жертвы. Триеровский «Самый главный босс». Сила заблуждения, которую одни люди используют для манипуляции над другими людьми. Или для объяснения собственного непротивления. В самом фильме есть только вопросы о Боге («а ты веришь в Бога?» «и где же он, твой Бог?») — но ни одного свидетельства о его присутствии.

Тогда — проследовав за логикой фильма — можно уловить его самый страшный смысл. Получается, раз Бога нет, то и неоткуда ждать воздаяния за терпение. А значит, Николай мучается не только беспричинно, но и бессмысленно. Это люди, а не Бог, лишают его всего. И завтра он останется наедине не с Богом, а с самим собой — пока не сгинет безвозвратно. Более того, идея Воли На Все Всевышнего в каком-то смысле делает и само появление «Левиафана», и породившей его действительности — неизбежным. Сама эта коллизия расправы с совершенно случайным человеком, буквально вырванным из толпы по методу случайных чисел — так, как может быть вырван любой из нас, — стала возможной именно благодаря вере, что Бог — есть. В то время как его — нет.

19 февраля. Рейс Москва—Лос-Анджелес. Борт самолета «Владимир Высоцкий». За двадцать минут до взлета неожиданно встречаю Андрея Звягинцева в салоне бизнес-класса. Выслушав мою сбивчивую тираду, он отвечает просто и ясно: «Так если Бога нет, то у зрителя, получается, совсем не останется надежды? По-моему, это неправильно».

23 февраля. Аудитория Киношколы имени Роберта Земекиса. Звягинцев снова спокоен и уверен в себе. Говорит легко, с азартом, в желании донести свою мысль максимально точно, практически переходит на язык жестов:

— Я лишь хочу сказать, что фильм не заканчивается вместе с финальными титрами, а продолжает жить в вас. А надежду надо искать не там (показывает на экран), а здесь (показывает на грудь).

И глядя на глаза аудитории в этот момент, я невольно ловлю себя себя на мысли: все только начинается.

Заголовок в газете: «Ида» — и нет
Опубликован в газете «Московский комсомолец» №26756 от 5 марта 2015

источник

Загарпунить «Оскар»: почему «Левиафан» — единственный правильный выбор

Россия решила выдвигать на «Оскар» «Левиафана» Андрея Звягинцева — фильм, который с трудом получил прокатное удостоверение в России и очень не понравился министру культуры. Антон Долин приветствует решение российского оскаровского комитета — самое мудрое за долгие годы.

«Левиафан» Андрея Звягинцева выдвинут на соискание «Оскара». Такого разумного вердикта не ждал никто — возможно, включая самих членов оскаровского комитета (говорят, решение было далеко не единогласным). Отбросив эмоции и включив разум, даже ненавистник фильма должен признать: из всего, что сняли в России за последний год, у него самые большие шансы привлечь внимание и завоевать симпатию Американской академии.

Во-первых, у «Левиафана» есть американский дистрибьютор, очень серьезный и влиятельный, — Sony Pictures Classics. Именно он на протяжении многих лет прокатывал в Штатах те иностранные фильмы, которые потом получали «Оскары» или номинации на них. Следовательно, у картины есть лоббисты, что немаловажно. Но, даже если отвлечься от подпольных игр, сам факт покупки фильма — еще до каннского приза — свидетельствует о вере в прокатные перспективы «Левиафана». Раз он (по мнению коммерсантов и прагматиков из Sony) может заинтересовать публику, у него тем более есть шансы понравиться академикам.

Фотография: «Двадцатый Век Фокс СНГ & A Company»

Во-вторых, каннская награда за сценарий сама по себе никак не доказывает именно оскаровскую валентность «Левиафана»; мало ли кого и за что награждали в Европе, но не желали смотреть в Америке. Однако все-таки важно, что наградившая Звягинцева и его соавтора Олега Негина Джейн Кэмпион — человек хоть и не голливудский, но со своим «Оскаром». Присужденным, заметим, за сценарий. В драматургии она понимает, и в «Левиафане» именно та драматургия, которая будет оценена высоко: детектив и саспенс, любовь и кровь, неожиданная развязка, социальное и политическое в обрамлении личной трагедии. Нельзя забывать, что для Голливуда кино — прежде всего искусство рассказать историю.

В-третьих, у «Оскара», конечно, есть свой формат, и «Левиафан» в него идеально вписывается. Академики любят камерные драмы, универсальные по содержанию и внятные по форме, несущие местный колорит, но не спекулирующие на нем. Фильм Звягинцева с его умопомрачительными пейзажами и ужасами русской бюрократии, куда вписана вообще-то позаимствованная из американских газет судьба взбунтовавшегося сварщика, — то что надо. Нельзя забывать, что Россия в этом сезоне в моде, а Россия нонконформистская вдвойне. Сведения о неодобрении фильма министром культуры Мединским и цензурных сложностях, связанных со звучащей там матерной речью, могут стать дополнительным фактором в пользу «Левиафана». В конце концов, первый китайский номинант «Оскара» Чжан Имоу имел сходные сложности с прокатом на родине, а первого оскараносного иранца Асгара Фархади чудом допустили до киноэкранов после его публичного выступления в поддержку коллеги-политзаключенного Джафара Панахи.

Фотография: «Двадцатый Век Фокс СНГ & A Company»

И все это даже без учета того непреложного факта, что «Левиафан» — превосходный фильм, лучшая работа известного на весь мир российского режиссера. Всем известно, что одними художественными достоинствами «Оскар» не убедишь, но полностью сбрасывать их со счетов тоже не стоит.

Я намеренно не писал о надуманном конфликте между «Левиафаном» и фильмом «Горько!», продюсеры которого, Илья Бурец и Дмитрий Нелидов, выступили с открытым письмом, требуя дисквалификации соперника. Формальная претензия в том, что «Горько!» в кинотеатрах посмотрели четыре с половиной миллиона человек, а «Левиафана» — лишь считанные счастливцы, попавшие на сеансы полузакрытого микропроката в Петербурге (необходимого по формальным условиям «Оскара»). Однако никто и нигде не утверждал, что высокие сборы или большое количество зрителей — необходимый атрибут оскаровского фильма. Напротив, довольно часто блокбастеры уступают в премиальной гонке более скромным и камерным картинам, как «Аватар» в свое время проиграл «Повелителю бури». Хотя вряд ли «Левиафан» провалится: его купили для проката 50 стран, и в конечном счете число его зрителей по совокупности может оказаться выше, чем у «Горько!», прекрасной и талантливой — кто спорит? — комедии.

Фотография: «Двадцатый Век Фокс СНГ & A Company»

Опять же, отбросив в сторону пристрастия и вкусы, надо учитывать важный фактор: лишь фильм, уже хоть как-то заинтересовавший зрителей за пределами России, способен попасть на лидирующее место в оскаровской гонке. Победы на «Кинотавре» или в российском прокате решительно недостаточно. Выходит, оставалось всего два весомых варианта: «Левиафан» или «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына», фильм Андрея Кончаловского, только что получивший в Венеции заслуженное серебро. Вспоминается аналогичная интрига двенадцатилетней давности. Тогда наш оскаровский комитет рассматривал, с одной стороны, «Дом дураков» Кончаловского, незадолго до того взявший в той же Венеции «Серебряного льва», а с другой — «Кукушку» Александра Рогожкина, у которой на тот момент был американский дистрибьютор, писавший в Россию пламенные письма с просьбами выдвинуть именно его картину и обещавший гарантированную номинацию. Решение было принято в пользу «Дома дураков» — разумеется, не попавшего даже в шорт-лист. Сегодня все решилось иначе, но не из-за того, что в комитете лучше разбираются в запросах «Оскара»: просто Кончаловский снялся с конкурса.

В своем открытом письме он называет довольно удивительные причины отказа участвовать в состязании. Якобы он против голливудизации (это пишет человек, чей предыдущий фильм «Щелкунчик» снят с американскими актерами на английском языке в 3D!), а еще не считает, что «Оскар» должен быть мерилом всех ценностей. Кто бы спорил насчет мерила, да вот только кому, как не Кончаловскому, знать, какое количество зрителей — не в США, а по всему миру, включая Россию, — любому фильму добавляет «Оскар». Рискну предположить, что дело в другом: памятуя о «Доме дураков», Кончаловский понимал, что победить с таким фильмом, как его экспериментальные, полудокументальные и малобюджетные «Белые ночи…», просто невозможно, а проигрывать всегда неприятно. Особенно после эффектного венецианского триумфа.

Фотография: «Двадцатый Век Фокс СНГ & A Company»

Вольно или невольно отказ Кончаловского в последний момент привел к тому, что оскаровский комитет совершил верный выбор, да еще и в отношении фильма, который многие его члены открыто называли антирусским. Сама собой оказалась поверженной та ложная логика, которой комитетчики руководствовались на протяжении долгих лет: «Приз нам все равно не дадут, так что давайте уж сделаем приятное правильному человеку — пусть хоть до декабря почувствует себя потенциальным обладателем золоченой статуэтки». Шанс попытать счастья чуть ли не впервые дали не свояку, а чужому, каковым Звягинцев до сих пор остается для отечественного кинематографического истеблишмента. Справедливости ради, надо вспомнить, что его «Возвращение» в 2003-м без малейшего успеха двигали на «Оскар» (тогда серьезных конкурентов у фильма не нашлось), однако тогда режиссер был просто удачливым новичком, а никак не политическим фрондером. У того фильма, метафорически-метафизического и задаренного в Европе, в отличие от «Левиафана», особых шансов не было.

Все вышесказанное может не привести ни к каким реальным результатам: среди десятков выдвинутых фильмов академики запросто отыщут более интересные для себя. Тем не менее гора сваливается с плеч, когда видишь, что Россия в этом по ряду причин сложнейшем году не совершила привычной ошибки. Вместо России ее допустила Украина, выдвинув на «Оскара» не талантливое и темпераментное «Племя» Мирослава Слабошпицкого, уже собравшее кучу фестивальных трофеев (пожалуй, никогда до сих пор в молодой истории нового украинского кино не было таких успешных фильмов), а предсказуемого и академичного «Поводыря» Олеся Санина, посвященного уничтожению советской властью кобзарей на Украине.

Читайте также:  Почему навка разошлась с башаровым

источник

«Левиафан» не получил «Оскар»

Лучшим фильмом на иностранном языке в рамках кинопремии «Оскар-2015» признана кинокартина польского режиссера Павла Павликовского «Ида». Российский фильм Андрея Звягинцева «Левиафан» остался без награды.

Российский фильм режиссера Андрея Звягинцева «Левиафан» не получил премию «Оскар» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке». В этой номинации победителем стала кинокартина польского режиссера Павла Павликовского «Ида».

В Лос-Анджелесе определили всех победителей премии «Оскар-2015»

За премию в этой номинации также боролись военная драма Зазы Урушадзе «Мандарины», аргентинские «Дикие истории» Дамиана Сифрона и мавританское кино «Тимбукту» Абдеррахмана Сиссако.

«Ида» — фильм о молодой послушнице монастыря Анне, которая перед тем, как принять обет, едет к своей единственной родственнице — тете. От нее девушка узнает, что на самом деле она еврейка, а ее родители погибли во время Холокоста. Картина удостоена премии Британской академии, приза Европейской академии, а также главных призов нескольких кинофестивалей в Варшаве и Лондоне.

Действие «Левиафана» происходит на севере России. Фильм повествует о простом российском человеке по имени Николай (Алексей Серебряков), у которого власти в лице коррумпированного мэра города (Роман Мадянов) хотят отобрать земельный участок, на котором стоит его дом. Фильм вызвал неоднозначную реакцию общественности и критиков. Некоторые называли картину русофобской, указывая на многочисленные сцены распития алкогольных напитков и употребления нецензурной лексики.

Ранее «Левиафан» получил премию «Золотой глобус» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке». Также фильм получил «Пальмовую ветвь» на Каннском фестивале за лучший сценарий. Помимо этого, «Левиафан» признали лучшим фильмом на иностранном языке на Лондонском и Мюнхенском кинофестивалях.

87-церемония вручения самой престижной в мире кинопремии «Оскар» проходит в театре Dolby Theatre. Ведет церемонию актер Нил Патрик Харрис.

источник

Швыдкой: то, что «Левиафан» остался без «Оскара», не поражение России

МОСКВА, 23 фев — РИА Новости. Фильм Андрея Звягинцева «Левиафан» получил немало престижных международных премий, и то, что он остался без «Оскара», не стоит считать поражением, считает спецпредставитель президента по международному культурному сотрудничеству Михаил Швыдкой.

Картина «Левиафан» — это «история библейского Иова на материале современной России». Действие происходит на севере страны. Главный герой — Николай, вместе с отцом построил дом и мастерскую. Но его жизнь рушится под влиянием обстоятельств, с которыми он не способен справиться. Главную роль в картине исполнил Алексей Серебряков. Лауреат Каннского фестиваля, «Левиафан» уже собрал внушительный «букет» кинонаград. В частности, фильм завоевал Гран-при 58-го Лондонского кинофестиваля, Гран-при фестиваля в Мюнхене, главный приз кинофестиваля в сербском Паличе, Гран-при фестиваля в Египте, а также премию «Золотой глобус». Картина претендовала на премию «Оскар», но в результате статуэтку получила польская лента «Ида» о Холокосте.

«Вообще существует множество конкурсов, и «Левиафан» получил достаточно премий на самых разных конкурсах и фестивалях. И мне кажется, то, что он не выиграл на «Оскаре», — это вовсе не поражение России, не огорчение для России. В конце концов, вхождение в список номинантов, в «короткий список» иностранных фильмов — уже достаточное признание, и то, что обеспечивает прокатную судьбу фильма», — сказал РИА Новости Швыдкой.

Он добавил, что даже в какой-то степени рад тому, что картина не получила премию «Оскар».

«Во всяком случае, не будет рассуждения о том, что вот «американцы сволочи, они ненавидят русских, поэтому фильм «Левиафан», критикующий сегодняшнюю российскую действительность, получил премию», — пояснил собеседник агентства.

«Надо понять, что, в общем-то, на больших конкурсах, на больших фестивалях руководствуются в меньшей степени политикой, в большей степени художественными достоинствами. То, что победил фильм о Холокосте — я, честно говоря, не думаю, что это такое политическое решение, политкорректное, потому что можно сделать о Холокосте фильм, который будет художественно слабым, можно о чем-то другом фильм, который будет художественно сильным», — добавил Швыдкой.

По мнению спецпредставителя президента РФ, крупные конкурсы, такие как «Оскар», являются все-таки соревнованием художественных явлений, а не соревнованием тем.

«Я думаю, что если мы это поймем, то станем ко всему относиться спокойнее. Вообще скажу честно — нам надо учиться радоваться тому, что наши фильмы получают поддержку российской публики. Это значительно важнее, чем победа на «Оскаре», с моей точки зрения. Естественно, международный престиж в высшей степени важен, нам очень хочется, чтобы наше кино было принято в мире. Но уверен, что в мире будет принято не то кино, которое делается в России прямо как в Голливуде, а то, которое делается в России и похоже на лучшие образцы нашего отечественного кинематографа», — подчеркнул Швыдкой.

Он подчеркнул, что у нас были великие режиссеры, которые создавали эстетический тон мирового кинематографа — начиная от Сергея Эйзенштейна и заканчивая Андреем Тарковским, Алексеем Германом.

«Я говорю о покойных, чтобы не обидеть никого из живых. В Советском Союзе и России были режиссеры, которые задавали эстетическую повестку дня. В этом смысле нам есть чем гордиться и есть к чему стремиться. Мы выигрывали там, где предлагали свое, а не просто копирование чужого», — заключил Швыдкой.

источник

Немецкие кинокритики: Почему проиграл «Левиафан»

Ханс-Георг Родек, глава отдела кино газеты Die Welt:

Лента имеет безусловные художественные качества: она очень красиво снята, ее важная составляющая — северный русский пейзаж, который является в моих глазах немым комментарием к тому людскому беспределу, который отражает действие фильма.

Заслуживал ли «Левиафан» «Оскар»? Безусловно! Но тут надо смотреть на конкурентов, а конкуренция в этом году была очень сильная. Причем все картины остро политические, чего не было уже давно. Один из соперников — фильм «Мандарины» грузинского режиссера Зазы Урушадзе, выдвинутый от Эстонии. Он рассказывает о судьбе эстонских поселенцев, пытающихся в 1990-е годы создать мандариновую плантацию в Абхазии и оказывающихся втянутыми в войну.

Андреас Кильб, кинокритик газеты Frankfurter Allgemeine:

Что касается «Оскара», то присуждение этой награды, как известно, далеко от объективности. Очень часто решениям остается только удивляться, в том числе и в категории «лучший фильм на иностранном языке». Академия кинематографических искусств и наук — вообще довольно странный элитарный клуб, средний возраст академиков — за 60. Трудно расшифровать ребус из долгосрочных предпочтений и сиюминутных впечатлений этих шести тысяч ветеранов кино. Сильна была и конкуренция, и тут я называл самым серьезным противником «Левиафана» польский фильм «Ида», очень положительно воспринятый критикой. Он и получил «Оскара».

Юлиан Ханс, корреспондент газеты Süddeutsche Zeitung в Москве:

Я, конечно, не нейтральный зритель, поскольку, работая в России в качестве корреспондента, знаю о дискуссии вокруг фильма и сам делал большое интервью с Андреем Звягинцевым. Еще не видя фильм, я слышал споры о том, что режиссер слишком брутально показывает российскую действительность. И моя первая реакция была такой же, как и реакция многих русских зрителей: что фильм почти топорно, в лоб показывает российские проблемы, утрируя то, что мы все и так знаем.

Но чем дольше я думал об этом фильме, тем больше приходил в восхищение: цель «Левиафана» — не обличение актуальной политической ситуации, эта лента имеет универсальное значение. Оно в том, что, помимо чисто российской тематики (произвол государства, тяжелый алкоголизм, распад моральных основ, которые государство якобы защищает), эта картина обращается к истории библейского Иова, к вопросам «почему это происходит именно со мной?», «где же Бог?», а также к исконно русскому вопросу «кто виноват?».

источник

Как «Левиафан» не получил «Оскар», но не проиграл

Как это все случилось? Нет, не так — когда это началось? В 2008 году, в Нью-Йорке, когда Андрей Звягинцев впервые услышал историю Марвина Джона Химейера, который предпочел разнести в клочья родной город и застрелиться, чем уступить землю, на которой стоял его дом?

Или в 2011 году, когда был закончен сценарий и фильм обрел название «Левиафан»? Или в 2013-м, на берегу Баренцева моря, где проходили съемки? Или в мае 2014-го в Каннах, где он получил свой первый приз — за лучший сценарий? Как бы там ни было, эта история закончилась в воскресенье, 22 февраля, в Лос-Анджелесе. Когда со сцены Dolby Theatre объявили победителя премии «Оскар» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке».

Середина февраля. Офис в центре Москвы. Полдень. Продюсер Александр Роднянский сидит в кресле, практически не поднимая головы от смартфона, лавируя между ответом на мои вопросы и чтением новых восторженных рецензий на фильм и писем с предложением о деловых встречах в Лос-Анджелесе.

— Раньше за «Оскар» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке» имели право проголосовать только те, кто посмотрел номинированные фильмы в кинотеатре, причем все пять, — говорит Роднянский. — К примеру, «Оскар» «Москве слезам не верит» был решен всего-то ста тридцатью голосами. А сейчас изменился мир, все члены киноакадемии — а это почти шесть тысяч человек — получают цифровые линки (защищенные ссылки для просмотра фильмов в Интернете. — Н.К.) и отдельно скринеры (DVD. — Н.К.) пяти номинантов. При этом им запрещено посылать уточняющие письма, звонить и спрашивать, получили ли вы фильмы. Так же как запрещено присылать рекламу и даже рецензии. Нам повезло: наш год оказался очень богатым на кинофильмы. Четыре из пяти номинантов гипотетически могут победить. Кроме «Иды» и «Левиафана» это и «Тимбукту», бесконечно тонко попавший в момент, и «Дикие истории» — талантливо сделанные и ни на что не похожие. Четыре из пяти — это много. Это привлекает внимание к самой номинации, которая обычно воспринимается американцами как второстепенная. Более того, в этом году многие говорят, что фильмы в нашей номинации даже сильнее, чем претенденты за звание лучшего фильма.

По его тону можно заключить, что он полон спокойствия накануне самой амбициозной гонки за наградой в своей карьере. Но это только видимость. Более того, чем ближе день X, тем сильнее растет напряжение. Своего пика оно достигнет на закрытом ужине только для своих — в ресторане напротив штаб-квартиры крупнейшего актерского агентства Голливуда CAA (Creative Artists Agency). Среди его клиентов — режиссеры, продюсеры и актеры первой величины. В диапазоне от Джей Джей Абрамса до Джеймса Камерона. От Люпиты Нионго (это она в паре с Колином Фаррелом отдала «Левиафану» «Золотой глобус» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке») до Николь Кидман (она вручала «Оскар» в той же категории, но уже «Иде» Павла Павликовского). От Шайа ЛаБафа до Роберта де Ниро. Подобное соседство и манит, и раздражает. Ослепительный мир Голливуда так близко — и по-прежнему так далеко.

Это у себя на родине, 28 сентября 2014 года, в день оглашения решения Российского оскаровского комитета, утвердившего «Левиафан» в качестве претендента от России на премию «Оскар», Андрей Звягинцев скажет по телефону:

— Не было у меня никогда мечт об «Оскаре». Мечта у меня была и остается только одна — воплотить свой замысел в жизнь на экране. Вот что важно. А призы — я никогда этим не грезил. Ей-богу, это не имеет никакого значения.

А накануне церемонии уже ни он, ни остальная команда фильма не в силах скрыть волнения. Возбуждение растет с каждым часом. Вместе с ним растет не столько уверенность, сколько потребность в награде.

День церемонии. Лос-Анджелес. 14.30. Полчаса до начала дефиле звезд по красной ковровой дорожке перед кинотеатром Dolby Theatre, где традиционно проходит премия «Оскар». У входа в отель Beverly Wilshire — того самого, где двадцать пять лет назад Джулия Робертс играла в «Красотку» с Ричардом Гиром, — расположилась обширная делегация фильма «Левиафан». Не хватает только режиссера.

— Андрей? А он всегда опаздывает, — говорит продюсер Александр Роднянский.

— Но всегда успевает, — автоматически реагирую я.

— Ну, в общем, да, — так же, на автопилоте, продолжает Роднянский.

На этих словах выходит Звягинцев. Он спокоен и уверен. Вся делегация, не скрывая радости, погружается в большой автомобиль и со словами: «Мы едем за «Оскаром!» — направляется в сторону Голливудского бульвара.

Шоу на миллиард

Другое дело — десять дней назад. Сидя в своем офисе, Роднянский лучше любого аналитика вскрывает достоинства главного конкурента, словно заговаривая, задабривая противника:

— «Ида», стартовавшая на год раньше нас, в 2013-м, — это необычный взгляд на холокост. Тему, к которой традиционно относятся с повышенным уважением и интересом. Это также первый польскоязычный фильм Павликовского, в рамках которого он от лица поляка говорит скорее о польской, чем немецкой вине. Это всегда приветствуется — подобный исповедальный тон повествования. Сюда же надо добавить очень элегантное стилистическое решение. Фильм превосходно снят — такой черно-белый оммаж, своего рода посвящение великому польскому кино 50–60-х годов. Не зря он также попал в номинацию на «Оскар» за лучшую работу оператора. Павел Павликовский — очень необычный человек для европейской индустрии. Я знаю его больше двадцати лет, и он, как ни смешно это звучит, в начале 90-х был для меня своего рода ролевой моделью. Будучи поляком, он более тридцати лет живет в Англии. Павликовский закончил Оксфорд, говорит на семи европейских языках. Сперва он состоялся на BBC как документалист, где делал чрезвычайно значимые картины, часть из которых была связана с Россией. Потом не менее успешно занялся игровым кино. С одной стороны, он неотъемлемая часть британской кинематографии. С другой — он поляк, а Польша сегодня — важнейший игрок европейской копродукции.

Я спрашиваю, как авторы фильма чувствовали себя на тех эмоциональных американских горках, которые им устроил сезон наград: от побед к поражениям и обратно.

— С наградами Европейской киноакадемии все было понятно заранее, — так же подробно и обстоятельно отвечает Роднянский. — Мы там вообще не участники. У нас сорок с небольшим членов киноакадемии от России, что в сопоставлении с 700 из Франции, 600 из Англии, 450 из Германии и 350 из Польши просто смешно. Тот же Звягинцев получал с «Возвращением» приз за «Открытие года» — им в этом году наградили украинца Мирослава Слабошпицкого за «Племя». Кроме того, мы отдельно получали призы за роли, за работу оператора, но главные — никогда. Так что было сразу понятно, что нам рассчитывать не на что. А с «Золотым глобусом» было ничего не понятно и поэтому очень нервно. Мы шли на него с четким ощущением, что нам вряд ли что-то светит. Так же считало и подавляющее число экспертов. И победа оказалась приятной неожиданностью. Это стало возможным, потому что за «Золотой глобус» голосуют 93 очень насмотренных человека. Журналисты, представляющие издания из разных стран, но живущие в Голливуде. И они в обязательном порядке смотрят все фильмы, представленные на «Глобус», а это порядка трехсот картин. БАФТА — ну, тут обостряло ситуацию то, что мы оба выиграли Лондонский кинофестиваль, только «Ида» годом раньше, в 2013-м. Притом что у нас была невероятная местная пресса, плюс последние несколько недель по очереди стали выступать очень крупные британские актеры и восхищаться фильмом публично. То Колин Ферт скажет, что это один из лучших фильмов десятилетия. То Пол Беттани — что это один из лучших фильмов за 20 лет. То Джон Херт — что это один из пяти лучших фильмов, что он видел в жизни. Но, несмотря на огромное количество подобных сигналов, у меня все равно было ощущение, что нам будет трудно победить в этом месте. Как сказал вышедший за призом Павликовский: «Слушайте, я получал БАФТА как лучший дебютант, потом — за лучший британский фильм года, теперь — за лучший фильм на иностранном языке. Может, оставим эти формальности и сразу вручим мне приз за вклад в кинематограф?» Другими словами, он, безусловно, часть этого социума, который его хорошо знает и явно поддержал после проигрыша на «Золотом глобусе».

Уже в Лос-Анджелесе к европейским призам «Иды» добавится награда Independent Spirit Awards — премии, наоборот, демократичной и весьма раскованной, проходящей под навесом шатров, расставленных вдоль океана. «Левиафан» же удостоился только шутливого сувенира из рук Пола Атанассио (сценариста «Донни Браско») — куска красной ковровой дорожки, который тот вручил Звягинцеву в паре с официальным сертификатом о включении фильма в номинацию на «Оскар» в рамках так называемой Scroll ceremony (от английского «scroll» — «свиток»). Это был своего рода привет из-за океана российскому министру культуры, заявившему в интервью «Известиям», что Звягинцев не любит своих героев, а только призы и красные ковровые дорожки. Одновременно и жест солидарности, и элемент шоу. Оба компонента, в которых премия «Оскар» в мире кино не знает себе равных.

Вообще, стоило «Левиафану» попасть в список номинантов, как закрутилась огромная машина, завертел шестеренками часовой механизм. Торжественные ужины и обеды. Встречи со зрителями и руководителями студий — сначала поменьше, Sony Pictures Classics, взявшейся прокатывать «Левиафан» в США. Потом покрупнее — с боссами всего Sony Pictures Entertainment. Везде свой дресс-код и своя степень свободы. От джинсов и рубашки до смокинга, от такси до лимузина. На следующий день после церемонии все члены съемочной группы поделятся одним общим впечатлением: в зале Dolby Theatre, который внутри выглядит гораздо внушительнее, чем снаружи, чувствуешь себя не участником церемонии, а скорее ее статистом. Приглашенным актером с заранее отведенной ролью. Оно и неудивительно. Стоит сопоставить количество людей, сидящих в зале (чуть больше двух тысяч) и смотрящих «Оскар» по телевизору (миллиард), чтобы понять, для чего и для кого проходит церемония на самом деле. За этими размышлениями стремительно летит время. Очередь доходит до номинации «Лучший фильм на иностранном языке». Неужели все-таки «Левиафан»? Николь Кидман открывает конверт: «Ида» — и нет.

Трудности перевода

С той же точностью и рассудительностью, с какой Роднянский разъяснял достоинства «Иды», он объяснил наперед психологию распределения наград на «Оскаре»:

— Американская аудитория, в отличие от европейской, не втягивается в обсуждение политических моментов. Это очень трудно представить себе в России, но подавляющее число этих людей вообще мало что о ней знают. Они живут в Лос-Анджелесе, городе, в котором 360 дней в году светит солнце, и им происходящее в Миннесоте гораздо важнее событий в Донецке. Посему, когда они видят фильм из России, Польши, Эстонии или Аргентины, они точно думают не о том, что знают об этих странах, а рассматривают кино как универсальное послание. При этом каждый год не похож на другие. Бывает, когда пул фильмов, претендующих на главные награды, невелик. Например, так было в 2011 году, когда «Оскар» выиграла «Месть» Сюзанны Бир. Зато годом ранее победила скромная аргентинская картина «Тайна в его глазах». Кто знал о ней до этого? Да никто. А между тем она опередила и «Пророка» Жака Одиара — эту метафору современной Европы. И абсолютный шедевр, на мой взгляд, — «Белую ленту» Михаэля Ханеке. Все потому, что ту же «Белую ленту» для человека, далекого от европейских и тем более немецких контекстов, понять трудно. А вот «Любовь», за которую Ханеке и получил свой «Оскар», понять легко.

Универсальность послания — то, на что авторы «Левиафана» надеялись даже больше, чем на подавляющее количество положительных рецензий и «Золотой глобус». Тем труднее было смириться с фактом, что «Левиафан» проиграл «Иде» именно в универсальности — в ясности и доступности высказывания.

Очередной сеанс глубинного недопонимания — при взаимной и искренней заинтересованности — состоялся на следующий день после «Оскара», 23 февраля. Александр Роднянский и Андрей Звягинцев приняли приглашение Школы киноискусств имени Роберта Земекиса, открытой при частном Университете Южной Калифорнии. Здесь ведет режиссерский курс Евгений Лазарев — мастер Звягинцева еще по ГИТИСу, который давно живет и работает в Лос-Анджелесе. Он же устроил показ «Левиафана» для студентов и обсуждение с авторами фильма после.

Началось все со стандартных вопросов и ответов, но тут из аудитории прозвучало: «Не могли бы вы объяснить финал? Почему все закончилось так безнадежно?» — и разговор с привычной колеи свернул в привычный же тупик.

Звягинцев пробовал отвечать, его пытались переводить: сначала один переводчик, потом второй, потом сам Роднянский. Но, судя по глазам аудитории, этих слов явно недостаточно. И дело не в трудностях перевода, а в сущности высказывания.

— Мы хотели уйти от жанрового кино, от готовых ответов, так чтобы зритель не знал наперед, что увидит в следующем кадре, — начинал Звягинцев издалека. — Как в свое время поступил Хичкок в «Психо», убив главную героиню в середине фильма. Разве это было возможно? Может быть, у нас получилось жестко, даже жестоко, но я просто старался сделать фильм без готовых ответов.

Сразу после премьеры в Каннах казалось, что у иностранного зрителя «Левиафана» перед русским есть одно существенное преимущество: если для нас происходящее на экране — повседневная жизнь, то для иностранца — выдумка, сказка, притча. Вышло так, да не так. «Левиафан» на Западе загородили ворохом восторженных эпитетов в адрес работы режиссера, оператора, актеров. (Точно так же, как на родине фильм затоптали в бесконечных спорах — пьют так русские люди или нет.) Формально «Левиафан» действительно стал одним из самых успешных русских фильмов за границей, собрав награды на всех возможных континентах. Но это внешне. На самом деле и характер полученных (заслуженных) наград, и сам факт упущенного «Оскара» говорят о том, что фильм в мире так и не поняли. В этом смысле приз за лучший сценарий в Каннах выглядел как капитуляция: да, мы заметили, что фильм неординарный, но не смогли разобраться почему.

Все потому, что история «Левиафана» универсальна только внешне — в самых общих чертах описания конфликта между человеком и государством. Но в глубине — это история частной несправедливости в отношении совершенно штучного героя. Встреча с системой, в которой понятие о «справедливости» в корне расходится с твоим. Точнее, справедливость — с понятиями.

На родине «Левиафана» зазор между замыслом автора и его зрителем заметно уже, чем за рубежом. Но есть здесь другое обстоятельство, вносящее искажение в восприятие картины. Подавляющее число откликов — от поверхностных до глубоких, от негативных до положительных — строится на безапелляционной вере в то, что Бог — есть. В то время как в темных, холодных волнах «Левиафана» (в пространстве фильма, а не мировоззрении режиссера) Бога нет. Вместо конструкции «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» — он редуцировался до формулы: «Бог» — это слово». Такое же, как все остальные слова, которые мы наделяем тем или иным смыслом в зависимости от своих личных целей. Бог в «Левиафане» — универсальное оправдание и для палача, и для жертвы. Триеровский «Самый главный босс». Сила заблуждения, которую одни люди используют для манипуляции над другими людьми. Или для объяснения собственного непротивления. В самом фильме есть только вопросы о Боге («а ты веришь в Бога?» «и где же он, твой Бог?») — но ни одного свидетельства о его присутствии.

Тогда — проследовав за логикой фильма — можно уловить его самый страшный смысл. Получается, раз Бога нет, то и неоткуда ждать воздаяния за терпение. А значит, Николай мучается не только беспричинно, но и бессмысленно. Это люди, а не Бог, лишают его всего. И завтра он останется наедине не с Богом, а с самим собой — пока не сгинет безвозвратно. Более того, идея Воли На Все Всевышнего в каком-то смысле делает и само появление «Левиафана», и породившей его действительности — неизбежным. Сама эта коллизия расправы с совершенно случайным человеком, буквально вырванным из толпы по методу случайных чисел — так, как может быть вырван любой из нас, — стала возможной именно благодаря вере, что Бог — есть. В то время как его — нет.

19 февраля. Рейс Москва—Лос-Анджелес. Борт самолета «Владимир Высоцкий». За двадцать минут до взлета неожиданно встречаю Андрея Звягинцева в салоне бизнес-класса. Выслушав мою сбивчивую тираду, он отвечает просто и ясно: «Так если Бога нет, то у зрителя, получается, совсем не останется надежды? По-моему, это неправильно».

23 февраля. Аудитория Киношколы имени Роберта Земекиса. Звягинцев снова спокоен и уверен в себе. Говорит легко, с азартом, в желании донести свою мысль максимально точно, практически переходит на язык жестов:

— Я лишь хочу сказать, что фильм не заканчивается вместе с финальными титрами, а продолжает жить в вас. А надежду надо искать не там (показывает на экран), а здесь (показывает на грудь).

И глядя на глаза аудитории в этот момент, я невольно ловлю себя себя на мысли: все только начинается.

источник