Меню

Что пытается противопоставить пустоте обывательства старцев

Скачать сочинение
Тип: Проблемно-тематический анализ произведения

А. П. Чехов – мастер короткого рассказа, новеллы-миниатюры. В своих глубоко философских произведениях он протестовал против обыденности, выступал против “пошлости пошлого человека”. В рассказе “Ионыч” Чехов также затрагивает эту тему. Главной проблемой здесь является духовная деградация человека, столкнувшегося со средой обывателей.

В начале рассказа Дмитрий Ионыч Старцев, земский врач, противопоставлен обывателям губернского города С. С самого начала автор дает нам краткую и точную характеристику этого города: “приезжие жаловались на скуку и однообразие жизни”, а местные говорили, что “в С. очень хорошо, что в С. есть библиотека, театр, клуб, бывают балы.” Первая точка зрения – объективная и верная, вторая – субъективная и самооправдательная, ложная.

Местные жители имели также свои “достопримечательности”, главной из которых являлась семья Туркиных, “самая образованная и талантливая”. Туркины являются неотъемлемой частью среды обывателей города С. Неотъемлемой, потому что они не развиваются и даже не пытаются это делать. Образы Туркиных статичны. Что они делали, когда их в первый раз посетил Старцев? Они проявляли свою “образованность и талантливость”. Иван Петрович показывал свое неизменное остроумие, постоянно употребляя в речи “выработанные долгими упражнениями” фразы, как-то: “недурственно”, “здравствуйте пожалуйста”, покорчило вас благодарю”. Вера Иосифовна читала свой роман, роман “о том, чего никогда не бывает в жизни”.
Автор, прибегая к иронии, выносит тонкий приговор ее таланту, говоря, что “когда Вера Иосифовна закрыла свою тетрадь, то минут пять молчали и слушали “Лучинушку”, которую пел хор, и эта песня передавала то, чего не было в романе и что бывает в жизни.”
Дочь же ее, представляющая себя в будущем “великой пианисткой”, стучала что есть силы по клавишам, да, казалось, не перестанет, “пока не вобьет клавишей внутрь рояля”. В том, что бесталанная Екатерина Ивановна грезила о славе артистки, были виноваты ее родители. Они не сомневались в талантливости их рода, так же, как и весь город. Весь город такой же, как они, – кто им скажет, что все их творчество ничего не стоит? Разве что Старцев. Но тот вначале удивлялся, а потом просто начал сторониться, не высказывая своей неприязни открыто.
Котик все же смогла выбраться на время из среды обывательщины и вне ее поняла, что так, как она, играют все: “ничего во мне не было особенного.” Екатерина Ивановна даже поняла, что она “такая же пианистка, как мама писательница.” Но, по всей вероятности, ничего ей не сказала. Да и если бы сказала, мама дочке просто “не поверила” бы. Слишком уж убеждены Туркины в своей талантливости.
Что же мы видим при втором посещении их Старцевым? То же, что и при первом. Да и в конце рассказа автор описывает, как Туркины по-прежнему демонстрируют свои “таланты”. Екатерина Ивановна единственная, кто осознает посредственность своих способностей. Она продолжает стучать по клавишам, потому что другого применения для себя не нашла. Или “заботливые” родители “помогли” не найти.
Итак, мы обнаруживаем в рассказе кольцевую композицию. Она подчеркивает неизменность жизни Туркиных и статичность их образов. На их фоне перемены в облике Старцева выглядят более отчетливо.

Почему же этот герой, врач, интеллигентный человек, превратился в мумию, бездуховное существо? Причины этого – внутренние и социальные. Вина в деградации героя лежит как на самом Старцеве, так и на обществе, в котором ему пришлось жить, обществе обывателей. Чем же занимались дни напролет эти самые обыватели? Они играли в карты, пили, закусывали. Они “не делали ничего, решительно ничего, и не интересовались ничем, и никак нельзя было придумать, о чем говорить с ними.” Все, что обыватели говорили, было несправедливо, глупо. Старцев раздражался, но в винт все же с ними играл (главное, с наслаждением). Герои из-за того, что он не избегал клубов, общества раздражающих его картежников и выпивох, совсем забыл про театр и концерты. Он не уклонялся, а вливался в ненавистную ему среду.
Старцева все больше и больше одолевала страсть к накопительству. Пересчитывание денег становилось для него одним из любимейших развлечений. Особо примечательно то, что Старцев сам осознавал, что он “старится, полнеет, опускается”. “День да ночь – сутки прочь, жизнь проходит тускло, без впечатлений, без мыслей. Днем нажива, а вечером клуб, общество картежников, алкоголиков, хрипунов, которых я терпеть не могу. Что хорошего?” – вот как оценивает герой свою жизнь. Но, несмотря на то, что Дмитрий Ионыч понимает ужас своего положения и что он способен умственно к изменениям, духовно герой слаб. И он выбрал для себя не путь морального становления, преображения. Старцев пошел по дороге, по которой прошли уже многие, по дороге, которая ведет к материальным благам. Герой чувствует, что опускается, но не пытается спастись. Возможно, он ищет спасения в одиночестве. Но это маловероятно. Ионыч достаточно умен, чтобы понимать, что в одиночестве нет спасения, одиночество – это не покой, это скучное и безрадостное существование.

Надо заметить, что само развитие внутренних пороков Старцева происходило не по вине общества. Они в нем были изначально заложены. Вероятно, и в другой среде герой постепенно приобретал себе лошадей, кучеров к ним. Но, надо думать, именно общество сделало из него старика за такой короткий срок. В конце он сам уже ничем не отличался от городских обывателей: “пухлый, красный”, ездил на тройке с бубенчиками и был похож на “языческого бога”. Если раньше Ионыч считал деньги, то теперь ему впору считать свои дома. Его переставало интересовать почти все, от его интеллектуальности не осталось и следа. “Это вы про каких Туркиных? Это про тех, что дочка играет на фортепьянах?” – вот типичный вопрос обывателя, но произнесен он устами Старцева. Хотя нет, теперь уже Ионыча, человека, у которого нет имени. “Вот и все, что можно сказать про него,” – говорит автор, вынося окончательный приговор этому герою.

человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

Смотрите также по произведению “Ионыч”:

источник

«Дьячковский сын» Дмитрий Ионыч Старцев. И вот в «губернский город С.» — в эту провинциальную тину — попадает молодой врач Дмитрий Ионыч Старцев. Бедный разночинец, «дьячковский сын», он молод, полон сил, энергии, увлечен работой, даже в праздники не имеет свободного времени. Ему ничего не стоит пройти до города 9 верст (своих лошадей у него еще не было). В его душе звучит музыка (идя в город, он напевает романс «Когда еще я не пил слез из чаши бытия. »). Как и всякий молодой человек, он живет ожиданием любви и счастья.

Дмитрий Ионыч Старцев — обычный, средний человек. В начале рассказа — скорее, чеховский герой-интеллигент, образованный, исповедующий возвышенные идеалы, испытывающий раздражение среди обывателей, людей смертельно скучных и пустых. Он чувствует себя одиноко среди жителей города С., в беседах с дочерью Туркиных, Котиком, жалуется на пустоту окружающих его людей. Но далее (чисто чеховский сюжет) начинается испытание героя временем, бытом. Легко быть “рыцарем на час”, но труднее противостоять влиянию среды, пошлости жизни. Старцев же не был человеком сильных страстей, выдающейся личностью, он был взят Чеховым из самой гущи жизни. И противостояние Старцева миру обывателей было внешним, поверхностным, недолгим. Стремление к сытости, покою и накопительству оказалось сильнее. Куда-то выветрилось, испарилось все живое, что в недалекой молодости волновало его.

Повествуя о своем герое, Чехов не показывает «диалектики души», смены чувств, эмоций и настроений, крайне редко он использует внутренний монолог. Он часто заостряет внимание на одной детали, которая убедительно характеризует героя, его эволюцию: так передается в рассказе процесс превращения Старцева в Ионыча, процесс утраты героем своего собственного имени, человеческой личности. Подобной повторяющейся деталью, лейтмотивом является указание на способ передвижения доктора: «шел пешком не спеша (своих лошадей у него не было)» (глава 1); «у него уже была своя пара лошадей и кучер Пантелеймон в бархатной жилетке» (глава 2). Кучер Пантелеймон здесь — «двойник» Старцева, он деградирует вместе со своим хозяином, и тягостное впечатление от эволюции Ионыча усиливается.

Прежде обыватели чувствовали в Старцеве что-то чужое и звали его за спиной «поляк надутый». Теперь же его по-родственному, по-свойски зовут “Ионыч”. Жалуясь на окружающую среду, он мирится с нею. Его интересы становятся такими же, как и у других обывателей: он охотно играет по вечерам в карты, а придя домой, с удовольствием считает деньги, полученные от больных. У него уже появилось имение, два дома в городе, и он присматривает третий.

Рассказ Чехова — о духовной деградации человека. Итог жизни его героя: «Он одинок. Живется ему скучно, ничто его не интересует: он равнодушен и к красоте природы, и к страданиям людей: покупая очередной дом, проходит без церемонии через все комнаты, не обращая внимания на неодетых женщин и детей, которые глядят на него с изумлением и страхом». «Прошло несколько лет. Старцев еще больше пополнел, ожирел, тяжело дышит и уже ходит, откинув назад голову. Когда он, пухлый и красный, едет на тройке с бубенчиками и Пантелеймон, тоже пухлый и красный, с мясистым затылком, сидит на козлах, протянув вперед прямые, точно деревянные руки, и кричит встречным “Прррава держи!”, то картина бывает внушительная, и кажется, что едет не человек, а языческий бог». Сюжет рассказа выстроен ретроспективно. Само по себе повествование в прошедшем времени отдаляет событие, делает его менее актуальным для читателя в эмоциональном отношении. Но это как раз картины, где описан молодой Дмитрий Ионыч Старцев, полный надежд и счастливых ожиданий. Итог же рассказа (Ионыч на тройке с Пантелеймоном) описан в настоящем времени, что максимально приближает изображаемое к читателю. Это настоящее как бы замирает, застывает навеки — дальнейшее движение жизни уже невозможно, в будущем это настоящее может только повторяться («мгновение» остановилось, и оно антиэстетично). На бесконечную повторяемость финала прямо указывают и слова — «картина бывает внушительная» (то есть регулярно бывает). Идеей многократной, безысходной повторяемости «внушительной картины» заканчивается сюжетная линия Ионыча. Далее мы увидим, что этой же мыслью завершается и сюжетная линия Туркиных.

источник

Если помысл, пришедший от врага – это потенциальная страсть, то реализовавшаяся страсть – это укоренившийся душе человека и пленивший ее в той или иной степени помысл. Старцы учат, что источник и корень многообразных страстей один – гордость. Поэтому страсти можно понимать как развитие тенденций самой гордости. Ниже на основе наставлений Оптинских старцев рассматривается в общем виде причина страстей и метод борьбы с ними, и семь тенденций гордости, порождающих те или иные страсти.

У всех наших страстных (греховных) состояний души одна причина и один корень. Преп. Макарий говорит:

…Всех наших поползновений причина и корень – гордость; отрасли ее: превозношение, о себе мнение, зазрение людей, уничижение и осуждение их. Как бы мы ни старались делать добродетели, но при сих действиях они мрачны и не приносят пользы, ибо оные-то и суть преступление и сопротивление воле Божией; Его святое учение и самая жизнь есть кротость и смирение, коим и повелел нам научаться от Себя, дабы обрести покой душам нашим ( Мф. 11,29 ). Всех наших зол причина – гордость, а всех благ ходатай – смирение! [2, т.1, с. 168–169].

Главный и наиболее опасный порок души – гордость, и она ближайшим образом проявляется в превозношении над другими, самомнении, презрении к людям, уничижении и осуждении их. Эти проявления (действия, как говорит старец) гордости являются преступлением и сопротивлением воле Божией. Поэтому гордость – это зло; добродетели гордого человека бессильны принести пользу его душе и отвергаются другими людьми как несущие на себя печать зла, мрака. Душа гордеца постоянно терзается страстями, порождаемыми гордостью, она не имеет покоя и не способна нести мир другим. Единственное, что надлежит делать для душевного покоя и добродетельной жизни заключается в научении у Господа кротости и смирению; в них то и явлена воля Божия, они то и делают добродетели полезными для нас и наших близких.

…Гордость же, всем известно, что есть самый богоненавистный порок, против коего должно поставить Христово смирение и всегда себя иметь худша всей твари… Мы, говоря: «Господи, даждь ми смирение», – должны принимать те врачевства с любовию, кои нам от Бога посылаются ко уврачеванию – как гордости, так и прочих грехов, а оные суть: скорби, поругания, укоризны и досады от других, все это посылается Промыслом Божиим к нашему испытанию и исправлению, то и должно нудить себя носить их ко испровержению нашей гордости и за грехи; когда мы, приявши язву в сердце, представим наши скверны, то и невольно заградятся наши уста к противословию, а сия из первейших скверн есть – гордость, ибо Писание “нечистым” называет гордого [2, т.1, с. 169].

Самый богоненавистный порок нуждается в радикальном лечении, ему нужно противопоставить смирение и умение считать себя «хуже всей твари». Только это останавливает неуемное возношение гордости со всеми вытекающими из этого возношения последствиями. Молясь Богу о даровании смирения, мы должны с любовью принять те лекарства, которые посылаются от Него для исцеления от гордости и других грехов. Каковы же эти лекарства? – Скорби, поругания, укоризны и досады от других. Их исцеляющее действие начинается с испытания нашей способности смиряться и понуждения эту способность развивать. Если мятемся в скорбях, болезненно переживаем поругания, укоризны и досады – значит, гордость в нас жива, она по-прежнему представляет нас невиновными и незаслуженно страдающими, и не хочет принимать воздаяние за наши же грехи.

Напротив, терпеливо и спокойно проходя скорби и т.д., мы учимся освобождаться от гордости и принимать очистительное наказание за собственные грехи. Это и есть наше исправление. Ибо, принимая наказание («приявши язву в сердце»), мы видим и наши грехи («скверны»), за которые наказаны, а потому и не прекословим. В этом уже есть смирение.

Более того, и людей-то оскорбивших нас, надо не врагами своими считать, а благодарить их. Преп. Макарий замечает:

Главные наши страсти: гордость, самолюбие, а от них гнев, ярость, зависть, злопомнение, поречение ближних, презрение своего сердца; оные страсти лежат в нас сокрыты до случая: кто нам их покажет? А мы, вместо того чтобы благодарить тех людей и стараться об искоренении оных (страстей), выдвигаемся на них (оскорбивших) яростию, укоризною и злопомнением, и сами себя наветуем якоже беси. А надобно бы, чтобы борьба со страстьми нас смиряла, и, и видя свою немошь, прибегали бы к Богу, прося помощи Его, и получили бы оную несомненно. А мы, напротив, истязуем от других исполнения заповедей, себя оправдывая и тем мир нарушая…[2, т.2, с. 423].

В спокойной ситуации мы обычно спокойны и принимаем это спокойствие за естественное состояние своей души. Но стоит кому-либо обвинить или оскорбить нас, или получить предпочтение перед нами, как душевное наше равновесие тут же теряется: самолюбие наше этими обвинениями, оскорблениями или предпочтением задето, гордость ущемлена, и вот мы уже в гневе, ярости, зависти, припоминаем обидчикам все, что можно, злословим на них и презираем их. Мы считаем, что в наш достойный мир ворвались недостойные люди, которые вполне заслуживают подобного отношения.

Между тем старцы обращают наше внимание на полезную роль, которую играют эти люди для нас. Скрытые в нас страсти благодаря им выходят наружу и становятся очевидными. И наше дело заключается в том, чтобы не давать простора для собственных страстей, но вступать в борьбу с ними. В этой борьбе мы часто терпим поражение, т.е. не можем победить в себе страсти. Это должно смирять нас, т.е. приводить к осознанию собственной немощи и обращению к Богу за помощью, которую Бог смиренным несомненно оказывает. Вместо этого мы склонны себя оправдывать, т.е. полагать, что проблемы есть не у нас, а у других, и начинаем требовать от других выполнения заповедей.

Обращаясь к одной из своих подопечных, преп. Макарий подчеркивает:

…Страсти не могут нами господствовать, когда мы противляемся им и призываем на них помощь Божию. Укрепляет же на нас и подает им над нами победу наше самолюбие и гордость. Против сих-то наиболее должна ты вооружиться и противляться им, тогда и другие удобно побеждены быть могут. Когда же мы падаем какою-нибудь страстию, то явно предварила оному падению гордость, по слову святого Лествичника. Посему надобно всего больше поучиться смирению…[2, т.2, с. 422].

Если мы отрицаем наличие в нас самолюбия и гордости, которые действительно есть в нас всех, хотя и в разной степени, или просто игнорируем их, или преуменьшаем их силу и негативное значение для нашей жизни, то мы становимся крайне уязвимыми для их действия, а также действия вызываемых ими других страстей. В этом случае нас ждет череда поражений от страстей, которые будут загонять нас в тупик.

Реальная борьба и победа над самолюбием, гордостью и другими страстями возможна только в том случае, когда мы видим их в себе, сопротивляемся им и не полагаемся на одни свои силы, но призываем помощь Божию. В этом заключается суть подхода старцев к борьбе со страстями: видеть в себе и бороться прежде всего со злейшей страстью (гордостью), всегда испрашивая помощь Божию и, преодолевая эту страсть, побеждать и другие порождаемые ею страсти.

Преп. Никон указывает, что собственными силами нам не обойтись:

Победа над страстями совершается силою Божиею. Наши немощные силы к этому недостаточны. В этом надо смиренно сознаться и смирением привлекать к себе милость и помощь Божию [2, т.1, с. 110].

Смирение играет очень важную роль в деле борьбы со страстями. Сколь бы мы ни были решительно настроены против страстей в себе, выдержать борьбу с ними нам не под силу. Не нужно гордиться хотя бы здесь, если гордимся во многом другом. И сознавая неизбежность поражения без помощи Божией, будем смиряться и просить эту помощь у Бога при всяком действии страстей.

Читайте также:  Рододендрон как быстро растет

Помощь же нам ходатайствует имя Господа Иисуса, молитва Иисусова, как о том говорит преп. Варсонофий :

Святые отцы учат: с особенною страстию борись, но от блуда спасайся бегством. Да, а нам приходится (почти) от всякой страсти спасаться бегством. Под бегством здесь разумеется не буквально бегство: ощутил в себе брань – так и уходи из обители, нет! Под бегством разумеется имя Господа Иисуса, молитва Иисусова, ибо сказано: «камень прибежище заяцем…(» Пс. 103, 18 ). Под зайцами разумеются все робкие, слабые, смиренные, которые не могут бороться со страстями своими силами…[2, т.1, с. 108].

Молитва Иисусова, в которой сочетается наше смирение перед собственной немощью и искреннее упование на Бога, защищает нас от гордости, ибо в ответ Господь посылает необходимую для защиты благодать. Имея возможность противостоять таким образом злейшей страсти (гордости), мы можем подумать и «любимой», или главной страсти, которая свойственна именно нашему частному устроению. И снова старцы считают, что мы немощны и в этой задаче, и что нужно молиться, чтобы Господь открыл эту страсть.

Надо молиться, чтобы Господь открыл эту главную страсть, сам ее не найдешь. А найти ее очень важно для того, чтобы знать, куда направлять свои силы, т.е. знать, с какою страстию преимущественно бороться [2, т.1, с. 108].

Главная личная страсть может быть какой угодно, но ее основной признак – сильное негативное воздействие на человека, часто скрытое и не осознаваемое отчетливо. Эта червоточина подрывает силы, искажает восприятие, меняет приоритеты личности и потому безусловно требует своевременного исцеления. Путь здесь один: молить Господа об открытии своей главной страсти, с тем, чтобы начать борьбу преимущественно с ней.

Далее необходимо разотождествить себя как с главной, так и вообще с любой страстью, действующей в нас. Страсти несут зло, и потому они не в наших интересах и не наши. Преп. Никон так и говорит:

Надо все дурное, также и страсти, борющие нас, считать не своими, а от врага – диавола. Это очень важно. Тогда только и можно победить страсть, когда не будешь считать ее своей [2, т.1, с. 110].

Пока мы оружие врага в себе считаем нашим собственным свойством, нам сложно что-либо этому оружию противопоставить. Отделение страсти от своей личности является необходимой и оправданной мерой в борьбе со страстями. Иначе их не победить. Нужен также и более глубокий и комплексный анализ причин действия и средств исцеления страстей.

Основные пункты такого анализа дает преп. Амвросий :

Как же быть тем, которых как бы невольно тревожат и беспокоят нелюбовь и злоба, зависть и ненависть или смущает неверие?

Прежде всего должно обратить внимание на причины сих страстей и против этих причин употребить приличное духовное врачевство. Причина неверия – любление земной славы, как свидетельствует Сам Господь во Святом Евангелии: «како можете веровати, славу друг от друга приемлющее, славы же от Единого Бога не ищите» ( Ин. 5, 4 ). А зависть, и злоба, и ненависть происходят от гордости и от неимения любви к ближним. Врачевство же против сих страстей: во-первых, смиренное и искреннее сознание своей немощи перед Богом и духовным отцом; во-вторых, евангельское понуждение не действовать по влечению сих страстей, а делать противное им; третье врачевство – искать во всем только славы Божией и от Бога; четвертое врачевство – смиренное испрашивание помощи Божией… не сомневаясь, а веруя, что невозможное у людей – возможно от Бога. Пятое врачевство – самоукорение, т.е. во всяком неприятном и скорбном случае или обстоятельстве должно возлагать вину на себя, а не на других, что мы не умели поступить как следует и от этого вышла такая неприятность и такая скорбь, которой и достойны мы, попущением Божиим, за наше нерадение, за наше возношение и за грехи наши прежние и новые [2, т.1, с.114–115].

Любовь к земной славе привязывает человека к земным условиям существования и сильно снижает его внимание и интерес к вопросам духовным. Поэтому он слаб для веры и частенько исповедует неверие. В глубине любви к земной славе лежит все та же гордость, которая вызывает и другие страсти: зависть, злобу, ненависть. Для исцеления старец дает пять средств.

Во-первых, подлинное смирение. Не лелеять мысль о своем «сильном» характере или «всепобеждающей» воле, которые победят страсти, а просто и честно осознать и признать свою неспособность справиться с ними – перед Богом и духовным отцом.

Во-вторых, не проявлять и безволие, но собирать свои скудные силы и не поддаваться, насколько возможно, действию страстей, делая им противное. Сребролюбец, например, должен преодолевать свою страсть и жертвовать нуждающимся и т.д.

В-третьих, понять, что истинна только слава Бога и от Бога, потому и искать надо только эту славу во всем. Именно такое понимание дает возможность отказаться от гордости, тщеславия и прочих страстей.

В-четвертых, обращаться к истинной возможности победить страсти – помощи Божией, которую необходимо смиренно испрашивать при всяком действии страстей. И здесь, как замечает старец, надо преодолевать свои сомнения в способности Бога исцелять от застарелых и упорных страстей. Богу возможно все, но по вере подает Бог такое исцеление.

В-пятых, постоянно прибегать к самоукорению. Во всех неприятных или скорбных ситуациях виноваты мы сами, а не другие. Нам не хватило понимания, предусмотрительности, аккуратности и т.д., которые позволили бы избежать приключившейся беды. Бог попускает такие случаи за наше нерадение, возношение и прочие грехи. Самоукорение необходимо для того, чтобы мы смогли научиться вести себя правильно и не допускать неприятные или скорбные ситуации. Обвинение же других отвлекает нас от этой жизненно важной задачи.

Оптинские старцы дают общее понимание причин страстей и средств борьбы с ними. Это понимание, как мы видели, включает следующие положения:

(1) в основе всех страстей лежит главная и злейшая страсть – гордость;

(2) смирение является единственно возможным ответом на проблему гордости;

(3) без помощи Бога победа над страстями невозможна;

(4) укоризны и досады от других выявляют нашу гордость и другие страсти, а потому являются для нас лекарством;

(5) целесообразно борьбу с производными от гордости страстями начинать с главной личной страсти, которую Бог открывает по молитве;

(6) важно разотождествлять себя со страстями, не считать их «своими»;

(7) в борьбе со страстями нужен комплекс мер: смирение, евангельское понуждение к добру, искание славы только Божией и от Бога, испрашивание помощи Божией и самоукорение.

Общее понимание должно быть дополнено анализом основных тенденций гордости, в которых проявляются ступени развития тех или иных страстей. Тенденции рассматриваются в последующих частях данной статьи.

Первая тенденция гордости, создающая ее саму, заключается в движении сознания от самолюбия через возношение к презрению людей. Самолюбие – это исток гордости, возношение – ее способ существования, презрение – результат и окончательный признак.

О самолюбии преп. Макарий говорит так:

Самолюбие не есть врожденное, но прибывшее от греха. Не по самолюбию ли пал и первый ангел, пожелав быть равен Богу. Он сам изобрел оное, а не так был сотворен, и тем же прельстил первозданных, внушив им: «будете яко бози» ( Быт. 3, 5 ). Они, приняв сей совет, возлюбили себя, презрев заповедь Божию, вкусили от запрещенного плода; оттого помрачили и разум, и волю. Видите, самолюбие не врожденное в человеке, а прибывшее от греха. Святые отцы учат нас: самолюбив не может быть братолюбив; когда мы будем нищи духом и смиренны сердцем, по учению Христову, то далеко прогнано будет от нас самолюбие [2, т.2, с. 227].

Самолюбие не является частью человеческой природы и изобретено не человеком. Оно передается человеку через соблазн, исходящий от падших духов. И этому соблазну нельзя поддаваться. Самолюбие, т.е. любовь, обращенная на самого себя, приводит к резкому снижению способности любить других. Возникает дисбаланс между большей любовью к себе и меньшей любовью к другим, противоречащий заповеди возлюбить ближнего «как самого себя». Если дисбаланс усиливается, человек приходит в конечном счете к тому, что любит одного себя и не любит других.

Доминирование любви к самому себе неизбежно создает состояние сознания, соответствующее растущему самолюбию. Это состояние старцы называют возношением, превозношением, самомнением и высокоумием – и оно, по сути, является способом существования гордости в человеке. Т.е. убежденность в собственном превосходстве, вынуждаемая самолюбием, есть возникновение гордости от самолюбия.

Преп. Амвросий со ссылкой на преп. Макария Египетского указывает на цепь, «как страсти одна с другою сцеплены и одна другую рождает»:

«ненависть от гнева, гнев от гордости, а гордость от самолюбия» [2, т.2, с. 486].

В возношении (высокоумии) гордость обретает способ своего существования и становится тягчайшим пороком. Старцы стремились своевременно предостеречь своих духовных чад от этой напасти. Так, преп. Макарий разъяснял:

…Враг не борет тебя ими , но влагает высокоумие, всех других пороков тягчайшее. Когда он сам, будучи безтелесен, за один сей грех низвержен с неба, то тщится оным и других запять. И потому Премилосердый Господь попущает нам иногда падать и какими-нибудь душевными страстями запутываться, чтобы видеть свои немощи и грехи и о них пещись, а не смотреть других грехи и неисправления, а паче когда они нам еще не поручены [2, т.2, с. 152].

Когда враг не борет нас страстями, это часто означает, что он занят взращиванием в нас самой злейшей страсти, за которую сам был низвержен с неба. И если мы не придадим этому обстоятельству должного внимания, то по мере усиления нашей гордости в свое время придет целый «букет» тяжелых страстей. Поэтому Господь не ждет, когда наше возношение застареет и станет трудноодолимым, но попускает нам иногда падать и какими-нибудь страстями запутываться. Это отвлекает нас от привычки рассматривать грехи и неисправления других, что легко выводит на фарисейский путь превозношения над «мытарями», и побуждает осознать свои грехи и недостатки, и через то удержаться от гордости.

Смотрите же паче, не закрался бы татский помысл, что вы живете лучше и внимательнее других; и оный так опасен, что, по маковому зерну ложась на сердце, не увидишь, как возрастет до исполинского фарисея и предаст совершенной гордыне и далее. А перед Богом лучше грешник с покаянием, нежели праведник с гордостию…[2, т.2, с. 230].

Помысл, что мы живем лучше и внимательнее других, это и есть соблазн возношения, которым пытается увлечь нас враг. И каким бы выгодным для нас не оказывалось сравнение с другими, важнее всего то, что превозношение (гордость) ведет к падению, в котором наше высокоумие и будет опровергнуто. Чтобы этого избежать, следует все время держать себя грешником и каяться, а не гордиться своими добродетелями и исправлениями.

Ты пишешь о своем возношении при сторонней похвале и просишь наставить, как избавиться от оной. На это мы много имеем учения в слове Божием: «еже есть в человецех высоко, мерзость есть пред Богом» ( Лк. 16, 15 ) и «всяк возносяйся смирится, смиряяй же себе вознесется» ( Лк. 18,14 ). Помня сии слова, низлагай проникающие хвалебные помыслы. И как скоро помыслишь о себе нечто высоко, то и знай, что самым сим ты ниже и хуже других стала, кроме других твоих немощей и поползновений [2, т.1, с. 129].

Что греха таить, многие из нас падки на похвалу и лесть. И кому неведомы помыслы о себе как особо одаренном, заметно превосходящим других то по уму, то по праведности, то по бескорыстию и т.д.? Даже когда мы осознаем, что такие помыслы есть превозношение, избавиться от них бывает непросто. Старец дает совет противопоставить помыслам слово Божие и указывает на заповедь, согласно которой высокоумие человеческое есть мерзость перед Богом. Мерзость перед Богом! – вот что есть возношение, чем бы оно ни кичилось. И если мы будем об этом помнить, то и на желании возноситься будет крепкая узда.

Одновременно в памяти должна быть и заповедь, что всякий возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится. Только смиряющийся, ставящий себя ниже других угоден Богу и обретет благодать, и памятование этого духовного закона должно подвигать нас на смирение.

Но если возношение не встречает в человеке препятствий, то оно приводит к состоянию сознания, в котором гордость дает свой результат и окончательный признак. Это состояние есть презрение других.

…гордость дышит презорством и неуважением к другим [2, т.2, с. 480].

Убежденность в собственном превосходстве, собственной исключительной ценности приводит к мнению о малой ценности других, на основе чего и произрастает презрение и неуважение к другим. Презрение к другим является свидетельством, что концентрация гордости в человеке достигла опасного предела. Братолюбивые отношения с людьми разрушены. Это означает, что гордец выпадает из системы человеческих отношений и скользит вниз к отношениям бесовским, частью которых он и становится, если не покается.

Вторая тенденция гордости – обольщение чувственностью, пленение желаниями. В этой тенденции гордость порождает такие страсти, как тщеславие, сребролюбие, блуд, леность. В отношении обольщения чувственностью преп. Макарий заметил:

. Скажу тебе, что и ныне есть змий, Ева и Адам, и древо, и всегда подлежим искушению и обольщению; чувственность – змий обольщающий, Ева – воля наша, разум – Адам; чувственность обольщает, воля соглашается, и разум, послушав воли, падает. Так-то и мы вкушаем ежедневно от запрещенного плода, различными страстьми побеждаясь. Так будем же стоять на страже, делая и храня, замечая свои страсти, противоборствуя им, а в немощи смиряясь, да оттого-то они и одолевают нас, что вместо смирения имеем возношение [2, т.2, с. 11].

Возношение делает человека неспособным устоять перед обольщением чувственностью. Возносящийся удаляется от Бога, и все свои желания направляет к предметам, которые могут доказать, по его мнению, его превосходство над другими. К этим предметам он испытывает сильную привязанность и даже жажду.

Ближайшим таким предметом является человеческая слава. Она нужна гордым сама по себе, ради чувственного наслаждения известностью и знаками уважения со стороны других, которые «выделяют из серой массы заурядных людей». Но желание славы как таковой есть тщеславие, потому что здесь слава не рассматривается как возможное следствие добра, принесенного человеком другим людям и которое они сами могут оценить и признать заслуживающим славы. Логика возносящегося другая: слава есть не возможный, а обязательный атрибут его жизни, необходимость которого вытекает из самого возношения.

Тщеславие настолько тесно связано с возношением, что рассматривается старцами почти как тождественное с гордостью. Преп. Амвросий говорит:

Тщеславие и гордость – одно и то же. Тщеславие выказывает свои дела, чтобы люди видели, как ходишь, как ловко делаешь. А гордость после этого начинает презирать всех. Как червяк сперва ползает, изгибается, так и тщеславие. А когда вырастут у него крылья, возлетает наверх, так и гордость [2, т.2, с. 479].

Тщеславие порождается гордостью на стадии начального возношения. Гордость еще не произвела или не вполне произвела свой окончательный результат и признак – презрение людей. И в это время тщеславный человек, зависящий от чужой похвалы, готов унижаться и угодничать перед другими, лишь бы получить желаемое. Но это временно, потому что гордый обязательно придет к презрению, в том числе и тех, перед которыми он еще вчера пресмыкался.

Довольно естественно, что в число предметов повышенного внимания гордых попадают также деньги. Обладатель значительного состояния рассматривается ими как безусловно превосходящий других, практически всегда пользующийся славой и имеющий возможность сильно влиять на других людей. Такое понимание ценности денег делает их в глазах гордых надежным способом утвердить среди людей свое возношение; это-то и порождает страсть к деньгам, сребролюбие.

Конечно, сами деньги злом не являются; зло состоит в обольщении тем, что они несут их обладателю. Преп. Иосиф так пишет о деньгах:

Матушка Магдалина! Забыл написать тебе еще о деньгах. Не деньги виноваты, а пристрастие к деньгам. Мало ли было царей и князей, которые жили в богатстве. Но так как они не имели пристрастия к богатству, то и оказались в лике святых, о чем свидетельствуют их нетленные мощи. Можно жить и в крайней бедности и в то же время иметь пристрастие или сердечную привязанность к богатству, и чрез это одно душа может погибнуть, если человек при жизни не раскается в этом грехе. Можно и наоборот, иметь деньги и не иметь к ним пристрастия, т.е. есть ли они, нет ли их, человек бывает равнодушен, тогда и деньги не помешают его спасению [2,т.2, с. 404].

Смиренная позиция по отношению к деньгам заключается в том, что они – часть нашей земной жизни. Сами по себе деньги не влияют на спасение, потому нужно быть свободными от пристрастия к ним. Наоборот, как свидетельствует старец, сердечная привязанность к деньгам, или сребролюбие, создает угрозу спасению. Более тщательный взгляд покажет, что под сребролюбием скрывается гордость, которая своим непомерным желанием возвыситься над людьми создает рабскую привязанность ко всему, что может содействовать этому возвышению.

Еще одна страсть, вызываемая гордостью – блудная. Преп. Анатолий (Зерцалов) наставляет свою подопечную:

Блудная страсть всех воюет. И на мытарствах бес блуда похваляется перед всеми князьями тьмы, что он больше всех дал добычи аду. Терпи и проси Божией помощи. Говорить сестрам на пользу – хорошо, а молчать еще лучше. А себя укоряя, за них молиться – еще того лучше [2, т.1, с.49].

Гордость, которая всегда в конечном счете проявляется как презрение к людям, к нравственным нормам и правилам их жизни, не делает исключения и в сфере отношений полов. Смирение позволяет человеку держаться идеалов супружеской жизни, основанной на любви и верности. Гордость это делает невозможным, потому что возношение требует вседозволенности, беспрепятственного утоления чувственности, отказа от рамок, которые существуют для «обычных» людей и т.д. Презрение позволяет гордым не задумываться о последствиях их действий для других людей, они легко попадают в плен сексуальных желаний.

Читайте также:  Как сделать сухое вино из белого винограда

Для тех же людей, которые не идут на поводу у гордости, путь один – терпеть и просить Божией помощи, ибо бесы стараются разжигать влечение везде, где для этого есть малейшая возможность. Молчание, самоукорение, молитва – таковы средства против блудной страсти.

Обольщение чувственностью может проявиться как лень, как особая страсть – обленение. О причинах этой страсти и средствах борьбы с ней преп. Анатолий (Зерцалов) пишет так:

Бывает у тебя в прохождении молитвы сон, леность, тоска и охлаждение ко всему по нескольку дней и даже неделю. Очень может быть, что ты окрадена была пред этим сопротивником тайным тщеславием, гордостию, или осуждением, или гневом, или чем другим. Вот враг душевный и насилует нашу природу, чтобы в праздности и разленении иждивали дни свои вместо того, чтобы готовиться к вечности. А «сон моея лености» , сказано в Писании, «готовит вечную муку» (Ср.: Притч. 19, 15 ). И промыслительно бывает с великими подвижниками, что благодать как бы на время отступает, чтобы познал человек более немощь своего естества и более прибегал к Богу, прося Его помощи и заступления. Это время для великих подвижников, борющихся и труждающихся в молитве, самое благоприятное для восприятия великих венцов: так как «Царствие Божие нудится, и нуждницы восхищают оное» ( Мф. 11, 12 ). А если мы и побеждаемся своею немощию, не будем унывать от сего, но паче смиряться и подвизаться при помощи Божией. Сила Божия в немощи совершается [2, т.1, с. 376].

Как и другие страсти, леность предваряется гордостью и ее следствиями. За гордость отступает от нас благодать, и враг душевный получает удобный приступ нас мучить разленением. Если не каемся в гордости, то рискуем обольститься комфортностью ничегонеделания, которое нежит плоть, но губит душу. Это путь гордости – обольщаться нетрудовой жизнью и презирать трудовую.

Путь смирения – другой. Если чувствуем лень и апатию, отсутствие сил для труда, то должны воспринимать это как свою немощь. Очень возможно, что эта немощь оттого, что ранее загордились. Надо каяться и более прибегать к Богу, помня, что смиренным Господь и подает благодать и помощь.

Страсть разленения опасна, и лучше бы заниматься хотя бы каким-нибудь делом, чем никаким. Преп. Амвросий говорит:

Спрашиваешь моего мнения о службе, на которую желает поступить твой сын. Мое мнение такое: хотя служба эта не хороша, но праздность еще много хуже; лучше служить и быть при деле, чем в бездействии проводить время в кругу таких людей, о которых он упоминает в своем письме [2, т.2, с. 152].

Обольщение чувственностью привязывает к земному миру и отвлекает от спасения. Возникающие в этой области страсти манят сладостью, но готовят очень горький конец. Умеренная позиция в отношении собственной известности и материального достатка, ориентация на христианскую норму супружеской жизни и предпочтение труда перед праздностью могут резко ослабить вторую тенденцию гордости. А молитва и помощь Божия – и вовсе победить ее.

Третья тенденция гордости – утверждение самости. По мере возношения самость возникает как его неизбежный продукт и проявляется в том, что человек во всех вопросах начинает отдавать приоритет самому себе: своей воле, своему мнению, своим делам, своим оценкам и т.д. Если поступки, слова людей и ход событий противоречат желанию гордого, то он испытывает сильное недовольство и горечь.

…Если бы и вы, возлюбленное чадо мое, устроили жизнь свою тако, якоже советует святой Аввы Дорофей: хощу тако, якоже будет! – тогда все бы было по вашему и не было бы вам никакой печали. Но вот какое искушение, что я хочу так, а не иначе, как мне хочется, то есть так, как говорит царь: воля моя есть, непременно быть посему! От этого-то и горько делается на душе, что бывает не так, как хочется [2, т.2, с. 255].

Своеволие несет горечь душе именно потому, что оно основано на самости. Самость нетерпима ко всему, что ей неугодно, и если не в силах гордый человек повлиять на ход событий, то не может он примириться с возникшим положением дел. От этого он много досадует, отчего на душе у него все время горько. Учитывая, что опыт человека ограничен, и он редко постигает суть происходящего сразу и полностью, необходимо сдерживать самость, чтобы не приковывала она к несовершенным, а то и попросту неправильным собственным мнениям.

Преп. Макарий давал своим подопечным такой совет:

…Писал я вам, чтоб вы, имея каждая свой взгляд на вещи, не считали оный правильным, а паче когда относится к укоризне ближнего и нарушению мира, а предложив свою мысль на суд другой, оставаться покойной в сем, – как она утвердит, хоть бы и противное казалось; сим придете в навык не составлять свой разум и оставлять свои хотения, часто нарушающие ваш мир [2, т.2, с. 231].

Каждый человек имеет право иметь свой взгляд на вещи. Однако этот взгляд не должен ставиться выше взгляда других людей, т.е. не должен считаться автоматически правильным при расхождении с взглядами других. Особенно в тех случаях, когда такой взгляд содержит укоризну ближних, обвинения их и тому подобное, что явно может нарушить мир в отношениях.

Лучшая позиция для нас заключается в том, чтобы высказать свой взгляд и оставаться спокойными в отношении того, как он воспринят нашими собеседниками. Нужно смиряться в случае неодобрения нашего взгляда, и принимать возможные разногласия как должное. Через это преодолевается самость нашего разума и оставляются нетерпеливые и эгоистичные хотения, часто нарушающие мир.

Разновидностью самости является ревность не по разуму. Преп. Амвросий вспоминал:

Двое из замечательных покойных оптинских старцев часто говаривали, один: искусство половина святости, а другой при чьих-либо ошибках от неуместной ревности всегда произносил: свят, да не искусен; потому что неискусство, при неуместной ревности, часто может производить безтолковой путаницы не менее самого греха [2, т.2, с. 209–210].

Самость считает себя вправе требовать от других исполнения тех или иных требований, связанных с благовидными предлогами. Эти требования могут не учитывать реальной ситуации и не принимать во внимания важные обстоятельства дела, или быть недостаточно продуманными и отражать лишь частную точку зрения. При неуместном настаивании на исполнении данных требований может возникать бестолковая путаница, не меньшая, чем от самого греха.

В других случаях самость проявляется как чрезмерное полагание на свои собственные дела, самонадеянность. Преп. Макарий наставляет:

…Должно делать, но не полагать на дела надежду. Когда ж мы думаем делами заслужить, показывается сим наше самонадеяние, тогда и не подает Господь нам силы к исполнению добродетелей, но паче попускает на нас укрепиться страстям, чтобы мы познали свою немощь и смирились пред Богом, помня оную заповедь Божию: «аще и сотворите вся повеленная вам, глаголите, яко раби неключими есмы: яко, еже должни бехом сотворите, сотворихом» ( Лк. 17, 10 ) [2, т.2, с. 237].

Не превозноситься своими делами и не полагать, что спасение заключается в наших делах. Иначе самость убедит нас, что мы достойны сами по себе, по своим делам, и не нуждаемся в снисхождении. Это ошибка, и Господь в таких случаях не дает нам сил к исполнению добрых дел, и попускает страстям сильнее пленить нас, чтобы, видя свою немощь, мы смирялись.

Самость может выражаться в самооправдании. Преп. Амвросий учит:

…Самооправдание в евангельском законе не означено, прямее сказать – не допускается: и если кто ударит тебя в десную твою ланиту, обрати ему и другую. Слова о десной ланите показывают, что не следует оправдываться и тогда, когда казалось бы человеку, что он прав. Но такое разумение всякий должен относить к себе самому, а не другим. Иначе внидет в другую сеть вражию и запутается. А для нас потребнее всего и полезнее свобода духовная, т.е. ни под каким предлогом не запутываться в сетях вражиих [2, т.2, с. 238].

Если нас кто-то укоряет, критикует, мы не должны оправдываться. Даже в тех случаях, когда, как нам кажется, мы правы. Самооправдание приведет к тому, что мы станем утверждать свою правду в отношениях людей, т.е. пойдем по пути самости. «Своя правда» отразит лишь наш малый опыт и наше малое знание жизни, будет неизбежно нести отпечаток наших заблуждений и пристрастий, а потому и окажется неприемлемой для других людей.

Более того, привычка руководствоваться своей правдой делает возможными с нашей стороны очень большие просчеты и ошибки, которые могут иметь критическое значение. Вот что говорит преп. Амвросий :

Святой апостол Павел выставляет причину, почему некоторые из древнего избранного народа Божия не приняли Сына Божия, пришедшего во плоти. «Свою ищуще поставите правду» , говорит апостол, «правде Божией не повинушася» ( Рим. 10, 3 ). Та же причина и в новой благодати препятствует повиноваться правде Божией и Божественным заповедям Христа Спасителя, т.е. если христианин допустит себе самооправдание, которое в евангельском законе не дозволено, тогда как бы невольно принужден бывает противиться и отвергать если не все, то многое, что проповедуется в евангельском учении [2, т.2, с. 240].

В конечном счете, самость через самооправдание, утверждение своей правды препятствует человеку повиноваться правде Божией и Божественным заповедям Христа Спасителя. В этом главная опасность, исходящая от нее. Многим искушениям и скорбям подвергается человек, пребывающий в самости, ибо он невольно бывает принужден противиться, хотя бы отчасти, спасительному евангельскому учению. И лишь смирение возвращает его к послушанию Божественной воле и облегчает его участь.

Четвертая тенденция гордости – иллюзорность сознания, принятие несуществующего как существующего. Первым проявлением этой тенденции является смущение. В этом знакомом каждому состоянии человек приходит в замешательство, смятение, волнение, связанными с утратой самообладания или внутреннего равновесия.

…Смущение, какое бы оно ни было, есть признак тайной гордости, и доказывает неопытность и неискусство человека в прохождении своего дела [2, т.2, с. 364].

В смущении гордость еще скрытна, она не прорывается в явном виде высокомерия и презрения, но дает о себе знать чувством скрываемой задетости, оскорбленности словами или отношением к себе. Смущение есть незнание что сказать и как поступить – это тормоз для правильных действий, исходящий от врага.

В смущении же нет никакой пользы, а величайший вред; оно есть вражия колесница, не попускает излить сердца своего пред Богом с покаянием [2, т.2, с. 363].

Смущение иллюзорно, оно представляет дело так, что якобы есть нечто значимое, что может препятствовать исповедованию своих грехов, или делать неудобным покаяние. Между тем это нечто есть сама гордость, именно она и порождает боязнь предстать пред Богом и людьми грешным, обычным человеком. Смиренное же состояние души позволяет видеть все как есть, и принимать реальную ситуация без чувства задетости или уклонения от долга.

Смущение формируется, если можно так выразиться, сочетанием гордости и нашей неискусности. Если мы не можем что-то делать достаточно хорошо, или составить объективное и взвешенное мнение о чем-либо, либо склонны привязываться к неправильному мнению и т.д., то гордость вызывает неудовлетворенность нашей немощью в форме смущения, т.е. скрытого желания не признавать этого факта. В смущении еще нет откровенного разрыва с реальностью, но в душе человека идет борьба, признавать ли существующее, или вытеснить его из сознания иллюзией. Оттого-то человек и не знает, как поступить, потому что в душе еще идет борьба.

…Неудовлетворенность наша душевная и духовная происходит от нас самих, от нашего неискусства и от неправильно составленного мнения, с которым никак не хотим разстаться. А оно-то и наводит на нас и смущение, и сомнение, и разное недоумение, а все это нас томит, и отягощает, и приводит в безотрадное состояние. Хорошо было бы, если бы мы могли понять простое святоотеческое слово: Аще смиримся, то на всяком месте обрящем покой, не обходя умом многие иные места, на которых может быть с нами то же, если не худшее [2, т.2, с. 366].

Если смиримся, то на всяком месте обретем покой. В числе прочего это означает, что мы не будем впадать в смущение, если перестанем браться за решение вопросов, которые нам не по силам разрешить хорошо и правильно, и не будем думать, что мы много потеряли, не воспользовавшись той или иной возможностью. Во всех ситуациях мы получаем ровно столько, сколько заслуживаем, а потому и в других ситуациях с нами было бы то же самое, если не хуже.

Несмирение, напротив, вызывает усиление иллюзорности нашего сознания, и порождает следующую страсть – мнительность, о которой преп. Амвросий говорит так:

Есть… немало таких, которые сплошь да рядом сомневаются в доброжелательстве ближних от меньших до старших. Будь для них кто добр, как Ангел, они и тому не поверят, приискивая и выставляя на вид какие-нибудь малозначащие причины. Продолжая сомневаться во всех и во всем, они, наконец, доходят до сомнения и неверия относительно и будущей жизни и таким образом сами делают жизнь свою жалкою и безотрадною [2, т.1, с. 420].

Мнительность основывается на сомнении в доброжелательстве ближних. К сожалению, сомнение способно прогрессировать и доходить до отрицания даже очевидного добра других и неверия в будущую жизнь. Сам усиливающийся характер сомнения указывает на мнительность как страсть, и ее источник – гордость. Обыкновенно, крайняя гордость и подвигает нас как выводу, что никто, кроме нас, не добр в этом мире. За этим падением и следует немощь противостоять иллюзорности, неспособность поверить в жизнь истинную и вечную.

Мнительность постоянно порождает подозрительность, в которой уже отчетливо видно действие врага, стремящегося показать то, чего вовсе нет. Преп. Макарий говорит:

Ты начала писать об одном грехе своем, происходящем от подозрения, и не докончила. Может быть, ты и ошибаешься в своем мнении, напрасно имеешь подозрение, ибо этому многие есть примеры, а особо в ревности; враг старается показать то, чего совсем и нет, омрачает глаза так, что и движения и слова все кажутся подозрительными. Это он делает, чтобы возмутить и произвести раздор; от чего да избавит тебя Господь…[2, т.2, с. 37].

Враг омрачает глаза людей так, чтобы все им казалось подозрительным, все указывало на присутствие зла и внушало мысль о его вездесущии и силе. Поэтому иллюзорность сознания, которую развивает гордость, ведет к главной и страшной иллюзии, что бытие есть зло. Конечно, люди редко доходят до такой степени помрачения, но подозрительность, увы, выступает шагом в этом направлении.

И с помощью этого и других шагов гордость может привести уже к масштабной иллюзорности сознания, прелести. Преп. Макарий дает следующее разъяснение сущности прелести:

…Изволите ли знать, что есть прелесть; прелести суть разнообразные имут действие, по мере возношения ума и сердца помрачается ум и пленяется в мнение и от занятия собой, и само мышление верует мнениям и мечтам, представляемым ему от всеобщего врага – диавола, и сим изступает и произносит те нелепости, как ему представляется от мнения и мечт, и сие значит прелесть [2, т.2, с. 153].

Слово «прелесть» употребляется для обобщенного выражения иллюзорности сознания, поэтому оно характеризует, с одной стороны, значительную степень принятия несуществующего как существующего, а, с другой, охватывает и свои частные разновидности или стадии – смущение, мнительность, подозрительность. В этом смысле прелесть можно понимать как развертывающийся процесс пленения сознания иллюзиями, который вызывается возношением ума и сердца. В ходе возношения возникает самость, которая отдает приоритет содержанию умственных картин самого человека, которые представляют лишь его мнения и мечты. Но человек им верует, а враг незаметно вбрасывает в эти картины нелепости, которые человек начинает произносить.

Вот как преп. Макарий раскрыл прелесть в одной из своих подопечных:

Что толку из того, что ты сидишь одна, и дверь на крючке заперта? Ты молишься и думаешь, что тем уже спасешься; желаешь мантии, и будто только одного этого недостает. А что с тобою стало случаться? Уже предведение, сонные видения и явные явления, кои ты все принимала за благо, и обольстилась своею святынею до того, что и явно стал враг являться. Какие это плоды? Плоды гордости, а ты все принимала за благо, да и теперь думаешь, что за подвиги твои враг на тебя возстает, а того не понимаешь, что за гордость наказуешься от Бога [2, т.2, с. 154–155].

Мало одной молитвы для спасения, ибо и фарисеи молились. Если человек горд, то он не в состоянии противиться обольщению, исходящему от врага в виде снов, а потом и видений наяву. Гордый считает, что эти «святые» видения и должны быть вследствие его превосходства над другими. Он прав, но, к сожалению, в противоположном смысле: его гордость и сделала его беззащитным перед видениями, насылаемыми врагом.

Прелести вражией более всего бойся при слезах и радости, по совету Лествичника, отвергая приходящую радость, как недостойная, чтобы не принять волка вместо пастыря. Не вотще сказано: «работайте Господеви со страхом, и радуйтеся Ему с трепетом» ( Пс. 2, 11 ). И о мироносицах пишется, что они бежали от гроба со страхом и радостию. Все это показывает, чтобы мы были осторожны касательно мнения о себе, когда покажется нам, что будто бы что-нибудь стяжали духовное и благодатное. Такое мнение везде выставляют началом и виною прелести богомудрые и богодухновенные отцы, особенно преподобный Марк Подвижник и Исаак Сирин пишут, что нет добродетели выше покаяния, и что покаяние до смерти потребно не только грешным, но и праведным, потому что и праведник седмижды в день падает, и что самое совершенство совершенных несовершенно. По этой причине и все святые всегда смирялись и имели себя под всею тварью, потому и пребывали непадательны [2, т.2, с. 159–160].

Читайте также:  Как размножить тюльпаны луковицами

Сугубая осторожность – такой совет дают старцы нам во всех случаях, относящихся к нашему мнению о себе, своих дарованиях, духовности и благодатности. Такое мнение, коль скоро оно положительно, является возношением, началом и причиной прелести. Для избежания прелести нужно радикально изменить направление взгляда, перевести его с наших «совершенств» и «дарований» на наше покаяние. В покаянии самое важное – видеть свои грехи, исповедовать их и стремиться к исправлению. Покаянное настроение человек выражает обычно так: я грешен, и мне хотя бы немного приблизиться к норме, которая определяет праведность. А святые и вообще всегда смирялись и считали себя хуже всех. Но это-то и есть самый надежный путь избежать прелести, ибо человек падателен в гордости, но не в смирении.

Пятая тенденция гордости – недовольство, что все не так как хочется. Ступени недовольства: раздражение, гнев, ропот. Самолюбие, этот исток гордости, и мнительность, доводящая до неверия, порождают в нас раздражение.

… Раздражительное состояние духа происходит, во-первых, от самолюбия, что делается не по нашему желанию и взгляду на вещи, а во-вторых, и от неверия, что будто бы исполнение заповедей Божиих в настоящем месте не принесет нам никакой пользы [2, т.1, с. 165].

Самолюбие (можно добавить: и развившаяся на его основе самость) делает крайне неприятным и даже болезненным для нас практически любое развитие событий или любое мнение других, которые не укладываются в наше желание и взгляд на вещи. Гордость, живущая в самолюбии и самости, заставляет нас чувствовать ущемленными, что не мы определяем ситуацию, не мы являемся умнее, не нас считают авторитетом и т.д. От этого возникает раздражение, которое говорит о нашем нежелании мириться с происходящим не по нашей воле.

С другой стороны, неверие, что заповеди (о смирении, любви к ближнему) могут принести нам пользу в данных обстоятельствах, устраняет последние препятствия для проявления раздражительности.

Раздражительность, хотя и кажется сравнительно малой страстью, способна со временем переходить в свое более тяжелое состояние – гневливость. И это уже опасно для нашего душевного здоровья и посмертной судьбы, о чем предупреждает преп. Антоний:

Насчет раздражительности своей, должно всеми мерами стараться удерживать себя, дабы не приобресть себе несчастного навыка ко гневу, каковый несносный порок не столько заметен бывает в себе, сколько виден он в других, и гневающиеся всуе повинны бывают геенне огненной [2, т.2, с. 203].

Не только гнев, но и предшествующую ему раздражительность надо сдерживать в себе и устранять до максимально возможной степени. Гнев же, как указывает старец – несносный порок, недопустимый потому, что гневающие напрасно бывают виноваты до такой степени, что подлежат геенне огненной. А много ли мы гневаемся не напрасно?

Гнев, как крайняя степень агрессивной раздраженности, может подтолкнуть человека к еще большему греху – к ропоту, к недовольству Самим Богом. Это всегда неправильно, без малейших исключений.

…За все слава Премилосердому Богу, изливающему нам во всяком случае неизреченные блага! Ибо Источник благости не может источать из себя никаких других волн, кроме благостных, не понимая коих, человек часто ропщет на Всеблагого [2, т.2, с. 218].

Во всех случаях, поощряет ли нас Бог, или наказывает – Он изливает нам благо, ибо делает то, что в данный момент и при данных обстоятельствах является лучшим для нас. И лишь наше непонимание, что от Бога только благо, делает возможным ропот человека на Всеблагого. Надо всегда помнить, что и лжесвидетельство на человека есть смертный грех, а лжесвидетельство на Бога сравнимо с хулой на Духа Святого.

Потому-то преп. Амвросий и предостерегает:

Особенно остерегайся ропота, на кого бы то ни было. Ропот хуже и вреднее всего. Полезнее и покойнее винить во всем и за все себя, а не других. Особенно же должно остерегаться ропота на Промысл Божий, чрез Матерь Божию все благое и душеполезное нам устрояющий. Только мы, человеки, по малодушию своему, часто безумно мятемся и безрассудно скорбим за устрояемую нам пользу душевную [2, т.2, с. 220].

В виду особой опасности ропота надо всегда быть начеку. При малейшей склонности к ропотливости ясно осознавать – ропот от опасно укрепившейся в нас гордости. И делать все возможное, чтобы отойти от края пропасти. Совет старцев, как всегда, эффективен. Надо укреплять в себе привычку винить во всем и за все себя, противопоставляя ее привычке (если таковая появилась) винить других. Так мы сможем уберечься от беды – от незаметного перехода от обвинения других к ропоту на Бога.

Шестая тенденция гордости – агрессивное сопротивление разоблачению. Гордость, как неправильное в корне устроение души, создающее ложное состояние сознания, опровергается по жизни многими фактами. Но она способна сопротивляться этому разоблачению, порождая новые страсти. Так, возношение может быть опровергнуто большей искусностью или большими достижениями других, на что гордость обыкновенно реагирует завистью.

Зависть происходит от гордости и, вместе, от нерадения к исполнению должного. Каин понерадел принести избранную жертву Богу. А когда Бог за такое нерадение презрел его жертву, а усердную и избранную жертву Авеля принял, тогда он, объятый завистью, решился убить и убил праведного Авеля. Всего лучше… стараться истреблять зависть в самом начале смиренною молитвою и смиренною исповедию и благоразумным молчанием [2, т.1, с. 262].

Гордость, если можно так выразиться, ожидает легкой победы над другими посредством своего якобы значительного превосходства. И это подталкивает человека к нерадению во всяком деле, ибо гордость больше склонна мечтать о собственном величии, чем нести тяготы повседневных трудов и делать все возможное. Как следствие, результаты гордого человека хуже, чем смиренного. Когда этот худший результат обличает гордость, она источает зависть – эту ядовитую смесь желания гордого быть на месте преуспевшего и недоброжелательства и даже ненависти к нему за то, что это место гордецу не досталось.

Зависть в своем крайнем выражении пытается решить проблему поражения гордости преступным путем – вплоть до убийства преуспевшего человека. Как же бороться с этой страстью?

Вопрошаешь о страсти зависти, в тебе гнездящейся, и боишься, что она пребудет в тебе до гроба, да еще недоумеваешь, как она происходит от гордости? Разсуди, не от самолюбия ли и славолюбия твоего она есть? А сказано от отец: «самолюбив не может быть братолюбив». Ежели бы ты старалась о снискании смирения, не говоря уже, имела бы смирение, то предпочитала бы себе ближнего и все его выгоды. Что терзает завистника? Ближнего благополучие или предпочтение; хотя и сам он имеет те же блага, а временем и предпочтение, но ему досадно, зачем он имеет то. А где любовь и смирение, там все изгибы зависти пожерты бывают. Не смущайся, что страсть тебя стужает, но старайся противляться оной самоукорением, смирением и любовию. Когда зависть есть, то уже явно любовь и смирение изгнаны вон, а без них и добродетели ничего не стоят. Ты не отчаивайся и не думай, что до гроба пребудет с тобою эта страсть, но по мере умаления самолюбия и приобретения любви и смирения и от оной получишь свободу [2, т.1, с. 262 – 263].

Зависть происходит от таких компонентов (проявлений) гордости как самолюбие и славолюбие. Они и создают в человеке установку на особую, предпочтительную выделенность из круга других людей. Такая выделенность предполагает отношение к другим как неравным, худшим себе, и в силу этого нарушает заповедь «возлюби ближнего как самого себя». Поэтому самолюбивый не может быть братолюбивым.

Быть братолюбивым, как поясняет старец, означало бы предпочтение ближнего со всеми его выгодами. Но это возможно при наличии смирения. Для самолюбивого (гордого) выгоды ближнего неприемлемы как подрывающие установку только на собственные «эксклюзивные» выгоды. Выгоды ближнего обличают неправильность такой установки, и гордость реагирует завистью.

«Изгибы зависти» живучи в нас, и потому им постоянно надо противопоставлять самоукорение, смирение и любовь. Только эти средства и побеждают зависть. Не нужно смущаться, обнаружив сей недуг в себе, но и не нужно думать, что мы пленены им пожизненно. По мере умаления самолюбия и приобретения названных добродетелей можно получить и свободу от страсти.

С чего же начинает гордость агрессивное сопротивление собственному разоблачению? С клеветы. Преп. Амвросий говорит о клевете так:

Вот и вышли мы все монахи дельные: целую кучу клевет набрали, да наприбавляли, да других переклепали, а мним о себе, что мы угнетенные страдальцы, обиженные, оскорбленные, на самом деле не меньше фарисея всех уничижаем донельзя, и уничижаем по одним догадкам и подозрениям, забывая слова Писания: «горе напаяющему подруга своего питием мутным» (Ср.: Авв. 2, 15 ). В нас какая-то смесь: мнимся и Промысл Божий признавать, и других не перестаем обвинять, аки бы препятствующих и сопротивляющихся нашим предприятиям. Когда мы резко говорим о других, то это ничего, извиняем себя тем, что мы говорим просто, дружелюбно, от ревности ко благу. Если же слышим, что другой сказал что-либо вопреки нас, тогда негодуем и возводим это до великой степени клеветы, забывая проповедуемое Православной Церковью, что кийждо от своих дел или прославится, или постыдится и кийждо сам о себе воздаст слово Богу [2, т.1, с. 358–359].

Когда мы подвержены действию гордости, то обыкновенно охотно принимаем клевету на близких, передаваемую нам другими, да и сами легко клевещем на основании одних лишь догадок и подозрений. Почему? Потому что гордость живет своим возношением, а следовательно и желанием унизить других, что подтвердило бы обоснованность превозношения. Вот мы и уничижаем… И, конечно же, позволяя себе это уничижение близких, мы всегда выставляем себя как людей простых, дружелюбных, лишь из ревности ко благу говорящих неприятную правду.

Но стоит кому-нибудь из близких сказать правду о нас, как она неприятно поразит нас обличением неправедности нашего поведения или опрометчивости наших суждений. И нам станет в этот момент понятно, что мы раньше просто гордились и клеветали, а не о благе и правде ревновали. Но и гордость, уязвленная обличением, в этот момент сильно восстает в нас, и мы, по слову старца, негодуем и возводим сказанную правду о нас до великой степени клеветы.

В этот суть гордости как неправильного устроения души – она клевещет на других, и клевещет на саму правду, называя ее клеветой. И мы способны запутаться в этой лжи, если не поборем гордость смирением. Тогда и увидим все, как оно есть на самом деле.

Вслед за клеветой гордость посылает людям осуждение, которое на клевете и основано. И по духовному закону мы вскоре сами оказывается в ситуации осужденных нами людей, как о том говорит преп. Никон :

Надо твердо помнить этот закон духовной жизни: если в чем кого осудишь или смутишься чем-нибудь у другого человека, то тебя это же самое постигнет, ты сделаешь сам то, в чем осудил другого, или будешь страдать этим же самым недостатком [2, т.1, с. 624].

Все мы проходим и по жизни замечаем «зеркальные» ситуации, когда сначала мы осуждаем кого-то за что-либо, а затем и сами оказываемся осуждаемы за то же самое. Хорошо, если мы способны задуматься: а что все это значит? И придти к ответу, что не других мы судим, когда судим, а себя самих. И лучше бы нам вовсе никого не судить, а только укорять самих себя и не давать гордости пленять нас.

Некоторые греху осуждения подвергаются от привычки, иные от памятозлобия, другие от зависти и ненависти, а большею частию подвергаемся мы греху сему от самомнения и возношения; несмотря на великую свою неисправность и греховность, нам все-таки кажется, что мы лучше многих. Если желаем исправиться от греха осуждения, то должны всячески понуждать себя к смирению перед Богом и людьми и просить в этом помощи Божией… [2, т.1, с. 628].

Гордость всегда сильнее нас, если мы не понуждаем себя к смирению и не просим в этом помощи Божией. А понуждаем и просим нечасто. Оттого-то и возносимся в мнении о себе, несмотря на нашу великую и несомненную греховность, и никак не можем оборвать цепь непрерывных обвинений и осуждений других.

Седьмая тенденция гордости – безысходная скорбь и безнадежность от своего поражения, отказ от жизни. Начинается тенденция почти незаметно, с печали. Но уже в печали чувствуется горечь от одновременности желания чувственности и недостижимости его удовлетворения, что есть обычный результат обольщения чувственностью.

Если хочешь избавиться от печали, не привязывайся сердцем ни к чему и ни к кому. Печаль происходит от привязанности к видимым вещам [2, т.2, с. 24].

Освобождение от привязанности к земным вещам происходит тогда, когда мы не скорбим об утрате временной радости, и не радуемся земному благу так, как будто бы оно было вечным. На земле нет ровной и непрерывно счастливой жизни, ничем не омраченной. Это наша мечта, но на земле она несбыточна, только в вечности.

Преп. Моисей на редкость точно говорит:

Выразумевши сие, можно премениться от печали века сего на радость духовную о спасительном Промысле Божием. Мы радовались о мнимом благе, не предусматривая печали, и она пришла, по слову Божию. Теперь в печали не предусматриваем истинной радости, но она в свое время будет. Вечер водворится плач, а заутра радость. Что жизнь смертного, если не всегдашний вечер? Лишь родится, уже и плачет, и всю жизнь, будучи близким к смерти, проводит оную в болезнях, и скорбях, и сетованиях. Когда же радостное узрит утро и освободится от всякой болезни, и печали, и воздыхания? Не по нощи ли смертной, когда прейдет от смерти в живот вечный, где нет вечера, но все день. Конечно, есть радость и теперь, но она более искушение человеку на земле, нежели подлинная радость. Хочется кому усладить себя приятным благополучием века сего и порадоваться о благосостоянии своем, но кая житейская сладость печали не причастна? Какое благополучие бедствию не подлежаще? Все приятное соединено с противным, и потому нельзя не страдать человеку, стяжавающему временное благо. Чтоб меньше страдать и не лишаться удовольствия временного, надо содержать себя в равнодушии: в радости не слишком восхищаться, а в печали не весьма печалиться [2, т.2, с. 25–26].

Ровное расположение духа, вот что нужно для избежания печали. А оно вырабатываемся пониманием жизни на земле как чередующихся событий: хороших и плохих, радостных и горестных, счастливых и трагических. И пониманием, что у временного и жизнь временная – как у благополучия, так и неблагополучия. В таком разумении мы и можем порадоваться духовной радостью о спасительном Промысле Божием.

Но если печаль не побеждена, то она может развиться в уныние как свою более тяжелую форму. Преп. Амвросий говорит:

…уныние бывает оттого, что не презрели мы еще тщетной славы и дорожим мнением человеческим, или хоть не дорожим, а не отвергли еще его [2, т.2, с. 503].

Обольщение тщетной славой или мнением человеческим, как, впрочем, и иные обольщения чувственностью, могут быть сильными, а неудача в обретении желаемого переживаться как тяжелая. В этом случае человек и впадает в уныние, ибо не видит возможности разрешения «кричащего», как ему кажется, противоречия между желанием и возможностью его удовлетворения.

На самом деле, в унынии подает голос гордость, которая и внушила человеку мысль о том, что он достоин славы и прочего, а теперь опровергнута и уязвлена, и терпит поражение. Как мы видели, любой ответ гордости всегда ложный. Таков он и в унынии, в котором гордость начинает развивать отказ человека от жизни как ответ гордости на собственное поражение.

Уныние значит та же лень, только хуже. От уныния и телом ослабеешь и духом. Не хочется ни работать, ни молиться, в церковь ходишь с небрежением, и весь человек ослабевает [2, т.2, с. 498].

Унынию надо противопоставить мужество, а все происшедшее с нами, независимо от того, нравится нам это или нет, добились ли мы чего, или напротив, лишились – оправдывать судьбами Божии с благодарением.

Под бременем должности мужайся о Господе и внутренний крест уныния неси в терпении и благодарении Милосердого Бога, посещающего нас скорбными наведениями. Ему приятны человеки не в покое и веселии, но в пещи смирения, которое оправдывает судьбы Всевышнего со благодарением. По множеству же болезней в сердце утешения возвеселят душу твою. Уповай на Бога, а не унывай [2, т.2, с. 502].

Упование на Бога в любых обстоятельствах есть надежный способ победить уныние. Оставлять же упование и давать унынию победить нас – нельзя. Ибо от уныния гордость старается привести человека к отчаянию, к этому бессмысленному и безнадежному состоянию, в котором человек ничего не может сделать и ничего получить.

… Об отчаянии, которое святой Иоанн Лествичник почитает хуже всякого греха. Во всяком грехе человек может покаяться, имея твердое намерение вперед на то же не возвращаться, и таким образом получает прощение и милость от Господа. А отчаявшийся что может сделать и что получить? Поистине отчаяние хуже всяких зол. Положим, что человек иногда много и очень страдает: но мало таких людей, которые страдают по примеру праведного Иова. Большая часть страдающих из нас подвергается страданиям как следствиям или неправильных мыслей и мнений, или ошибочных действий. Но есть для страждущих и утешительное слово Апостола: «егоже любит Господь, наказует: биет же всякого сына, его же приемлет» ( Евр. 12, 6 ). [2, т.1, с. 663–664].

В большинстве случаев мы страдаем по собственной вине. Так не будем же отчаиваться, признаем свои ошибки и грехи, и обратимся к Богу, который и поможет нам. Но при этом прежде всего смиримся и отречемся от гордости, которая мучает нас и заставляет страдать, и далеко удаляет от Господа. Бог гордым противится, а смиренным дает благодать ( Иак. 4:6 , 1Пет. 5:5 ).

источник

Adblock
detector