Меню

Человек как трава как растение на которое

В. Солоухин “Луч между землей и небом” (из очерка “Трава”)

Лежать на траве. Опуститься, опрокинуться, навзничь, раскинуть руки. Нет другого способа так же плотно утонуть и раствориться в синем небе, чем когда лежишь на траве. Улетаешь и тонешь сразу, в тот самый миг, как только опрокинешься и откроешь глаза. Так тонет свинцовая гирька, если ее положить на поверхность моря. Так тонет напряженный воздушный шарик (ну, скажем, метеорологический зонд), когда его выпустишь из рук. Но разве есть у них та же стремительность, та же легкость, та же скорость, что у человеческого взгляда, когда он тонет в беспредельной синеве летнего неба. Для этого надо лечь на траву и открыть глаза.

Еще минуту тому назад я шел по косогору и был причастен разным земным предметам. Я, конечно, в том числе видел и небо, как можно видеть его из домашнего окна, из окна электрички, сквозь ветровое стекло автомобиля, над крышами московских домов, в лесу, в просветах между деревьями и когда просто идешь по луговой тропе, по краю оврага, по косогору. Но это еще не значит — видеть небо. Тут вместе с небом видишь и еще что-нибудь земное, ближайшее, какую-нибудь подробность. Каждая земная подробность оставляет на себе частицу твоего внимания, твоего сознания, твоей души. Вон тропа огибает большой валун. Вот птица вспорхнула из можжевелового куста. Вон цветок сгибается под тяжестью труженика-шмеля. “Вот мельница. Она уж развалилась”.

Ты идешь, а окрестный мир снабжает тебя информацией. Эта информация, по правде говоря, не назойлива, не угнетающа. Она не похожа на радиоприемник, который ты не волен выключить. Или на газету, которую утром ты не можешь не пробежать глазами. Или на телевизор, от которого ты не отрываешься в силу охватившей тебя (под влиянием все той же информации) апатии. Или на вывески, рекламы и лозунги, которыми испещрены городские улицы.

Это иная, очень тактичная, я бы даже сказал — ласковая информация. От нее не учащается сердцебиение, не истощаются нервы, не грозит бессонница. Но все же внимание твое рассеивается лучами от одной точки ко многим точкам.

Один лучик — к ромашке (не погадать ли на старости лет — и тут далеко уводящая цепочка ассоциаций), второй лучик — к березе (“чета белеющих берез”), третий лучик — к лесной опушке (“когда в листве сырой и ржавой рябины заалеет гроздь”), четвертый — к летящей птице (“Сердце — летящая птица, в сердце — щемящая лень”), и пошла лучиться, дробиться душа, не скудея, не истощаясь от такого дробления, но все же и не сосредоточиваясь от многих точек к одной, как это бывает в минуты творчества, в минуты — вероятно — молитвы да еще вот когда останешься один на один с бездонным небом. Но для этого надо опрокинуться в летнюю траву и раскинуть руки.

Между прочим, хватит у неба глубины для тебя и в том случае, если по небу будут неторопливо и стройно двигаться белые полчища облаков. Или если эти облака будут нежиться в синеве неподвижно. Но лучше, конечно, чистая синяя бездна.

Лежишь на траве? Купаешься в небе? Летишь или падаешь? Дело в том, что ты и сам потерял границы. Ты стал с небо, а небо стало с тебя. Оно и ты стали одно и то же. Не то летишь, возносясь — и это полет по стремительности равен падению, не то падаешь — и это падение равно полету. У неба не может быть ни верха, ни низа, и ты это, лежа в траве, прекрасно чувствуешь.

Цветочная поляна — мой космодром. Жалкими представляются отсюда, с цветочной поляны (где гудит только шмель), бетонированные взлетные дорожки, на которых ревут неуклюжие металлические самолеты. Они ревут от бессилия. А бессилие их в том, что они не могут и на одну миллионную долю процента утолить человеческую жажду полета, а тем более его жажду слиться с простором неба.

Вот, допустим, — прозой пересказываю к случаю свое давнее стихотворение, — ты не в силах больше терпеть. Ты жил на земле и с усладой смотрел на белые плывущие облака. Вся твоя сущность тянулась ввысь. Улететь в небо, раствориться в нем, что может быть желаннее, слаще? Судорожно отсчитываешь ты тридцать рублей, нетерпеливо топчешься у весов, где сдают чемоданы, потом около трапа, по которому поднимаются в самолет. Скорее садишься в кресло. Уши твои забивает грохотом. Каждая твоя клетка неприятно и болезненно вибрирует вместе со стенками самолета.

Ну что же, вот она, твоя синь, вот они, твои облака. Скопление сырости и тумана. По стеклу иллюминатора бегут бесконечные капельки воды. Около желудка тошнотворно сжимает. Назовите мне человека, который, летя в самолете, вожделенно смотрел бы вверх, на небо, а не вниз, на землю.

Внизу между тем лес, похожий больше на мох. Речка, словно серебристая нитка. Около речки — зеленая поляна. Какая-то букашечка там, среди поляны. Человечек! Он лежит на траве, раскинув руки, и смотрит вверх, в небо. Господи! Скорее туда, на землю, где трава и цветы. Лечь и раскинуть руки.

Моряки, как бы они ни тосковали по морю, хорошо знают, что море прекрасно только тогда, когда у него есть берег.

Человек сам как трава, как растение, на которое извечно действуют две противоположные силы: тяжести, привязанности, прикрепленности к земле и стремления вверх, полета, роста.

У прорастающего семени появляются два ростка. Один неукоснительно стремится вниз, а другой кверху. Один превращается в корни, которые все глубже будут зарываться в землю, другой в стебель, а то и в ствол, который будет тянуться выше в небо. С одной стороны, растение тянет к себе центр земли, а с другой стороны — центр солнца. Поэтому растение не обвисает, подобно мертвому бесчувственному шнуру. Пока оно живо, то есть пока оно способно подвергаться воздействию внешних космических сил и воспринимать их, оно будет натянуто в пространстве. Оно растягивается в противоположные стороны двумя, казалось бы, враждебными, а на самом деле согласованно действующими силами.

Как хмель, украшающий дачную террасу, растет вдоль шпагатных струн, натянутых для него человеком, так всякая травинка, всякий стебель и ствол растут вдоль незримого силового луча, натянутого между двумя точками: центром земли и центром солнца.

Скажут: но бывают же кривые, изогнутые стебли? Где же их скольжение по прямому лучу? Где же их стремление к свету, где же их прямизна?

Отвечу: прямизна их — в стремлении. Все они рождены, чтобы быть и расти прямыми. Однако внешние случайные, привходящие, чаще всего механические силы заставляют их сворачивать с прямого пути. И все же, если взглянуть на искривленный, на уродливый стебель (ствол), нетрудно заметить, что, может быть, он и искривился только для того, чтобы обойти внешнее грубое препятствие, а потом снова подчиниться лучу.

Кроме того, в его стремлении вверх таится глубокое, с трагическим оттенком противоречие. Чем больше стебель растения подчиняется тяготению вверх, чем длиннее (выше) он становится, чем больше строительного материала приходится ему употреблять, строя самого себя, тем он становится тяжелее в самом земном и вульгарном смысле этого слова. Стебель начинает сгибаться в дугу. Жизнь принимает характер борьбы, она протекает отныне между поползновением и порывом. Береза стремится кверху, а ветви ее свисают вниз. Налившийся ржаной колос сгибает в лебединую шею прямой, как стрела, целеустремленный стебель. Созревшие яблоки не только сгибают, но и ломают сучья.

Возьмем уже упомянутый хмель. Вся жизнь его является примером титанической непрерывной борьбы между пресмыканием и полетом.

В дедовом саду был уголок между двором и старой рябиной, где водился хмель. Строго говоря, ему был отведен даже не уголок сада, а участок тына, протяженностью в десять шагов, по которому он и завивался из года в год. Тын в этом месте был нарочно сделан в два раза выше, нежели по всему остальному саду. Кажется, дед устанавливал здесь еще и дополнительные высокие колья, чтобы было хмелю куда расти.

Хмель живописно украшал дедов сад. Рядом с ним стояли пчелиные улья, так что уже здесь невольно и случайно пока соседствовали хмель с медом, предназначенные впоследствии друг для друга.

Соединялись они в бочонке, в котором варилась “кумушка” — медовая, хмельная (от слова “хмель”) брага. Хмель этой браги, по общему мнению всех многогодных гостей, бил в двух направлениях: и в ноги, и в голову. Голове он придавал легкость и веселость, а ногам тяжесть и неподвижность. Головой словно вскочил бы и — плясать, порхать с платком по просторным и чистым половицам, а ноги невозможно сдвинуть с места и оторвать от пола.

“Неужели? — думаю я теперь. — Неужели два своих состояния, две своих крайности: тяжелую, удручающую пресмыкаемость и легкость, граничащую с полетом (на восемнадцатиметровую высоту), хмель сообщает потом и нам; и мы говорим его именем: хмель, хмельной, захмелел, хмельная голова, во хмелю, похмелье. “

Дедов сад постепенно нарушался. От прежнего протяженного тына остался только тот его десятишаговый отрезок, где вился хмель. Когда я стал возобновлять дом и сад, то новый забор провел, отступя на три шага от старого, и вот внутри сада получилась у меня весьма живописная, декоративная, как сказали бы теперь, гнилушка, все еще напоминавшая своим видом старый тын. Вокруг этой реликвии густо разрослись хмелевые лианы.

Надо бы этот обломочек старого сада оберегать и хранить. Но он, как и все остальное в саду, был пущен на произвол судьбы и однажды зимой под тяжестью снега рассыпался, теперь уж на форменные гнилушки. Оставалось их собрать и сжечь в печке.

Когда собирали остатки тына — ранней весной, — хмель сидел затаившись в земле. Ведь он каждый год вырастает заново. Мы как-то и забыли про него, пока он сам не напомнил нам о себе, превратив заросли малины в одну непролазную зеленую мочалку. С какого бы конца ни подошел, куда бы ни протянул руку за малиной, всюду натыкаешься на хмель. Он расползался от того места, где раньше стоял тын, во все стороны, цепляясь за все на своем пути, и все ему было мало. Окончание каждой ползущей зеленой змеи было ищущим, шарящим и, что поразительнее всего, смотрящим вверх. Ползет по земле, а смотрит в небо!

Пришла идея украсить хмелем ту часть дома, которая выходит в сад. Сказано — сделано. Впрочем, чтобы сделать это, надо было ждать либо поздней осени, либо ранней будущей весны и, вернее всего, весны, когда хмель еще не вырос в длинные змеи, но уже проклюнулся из земли и обозначил себя: видно, где врезать в землю острый железный заступ. Вот еще одно обстоятельство в жизни хмеля: каких бы ни достиг похвальных результатов за лето, на какую бы ни вскарабкался высоту, на будущий год все приходится начинать сначала. Но неправда, не совсем напрасно прошел год. В земле выросли на какую-нибудь толику, пустили новые отростки, укрепились еще больше толстые, глубокие корневища. За этими корневищами мы и пришли теперь с острым заступом. Раздвинув стебли малины, мы увидели, как из черной перегнойной земли высовываются тут и там острые, сочные, яркие ростки хмеля. Мы стали обкапывать землю вокруг побегов, и лопата вскоре наткнулась на древовидные, толщиной не с руку ли, еще при дедушке росшие корни. Хмель угнал их в землю на трехметровую глубину, и мы не пытались, конечно, выкорчевывать хмель со всеми его корнями. Мы брали – обрубки корневищ, горизонтальные, с тремя-четырьмя вертикальными ростками на них и укладывали эти обрубки в землю вдоль бревенчатой стены нашего дома. Ложе для этих обрубков мы сначала выстилали перегнойной землей из того же малинника, из того же места, откуда взяты были обрубки.

Первый год пересаженный хмель болел. Побеги он выпустил тонкие, хилые, листья мелкие, а вскоре на него набросилась тля. Эта травяная вошь, как и человеческая, набрасывается на больных, хилых, съедаемых тоской или другим душевным недугом.

На второй год, переболев и освоившись на новом месте, хмель показал свою силу.

Я наблюдал за ним. Уже с первых шагов ему приходилось решать дополнительную задачу по сравнению, скажем, с близрастущими одуванчиками и крапивой. У одуванчика есть, наверно, свои, не менее сложные, задачи, но все же на первых порах ему нужно просто вырасти, то есть создать розетку листьев и выгнать трубчатый стебель. Влага ему дана, солнце ему дано, а также дано и место под солнцем. Стой на этом месте и расти себе, наслаждайся жизнью.

Другое дело у хмеля. Едва-едва высунувшись из земли, он должен постоянно озираться и шарить вокруг себя, ища за что бы ему ухватиться, на какую бы опереться надежную земную опору. На молодом побеге хмеля больше всего заметно действие тех сил, о которых говорилось немного раньше. Естественное стремление всякого ростка расти вверх преобладает и здесь. Но уже после пятидесяти сантиметров жирный, тяжелый побег льнет к земле. Получается, что он растет не вертикально и не горизонтально, а по кривой, по дуге. Эта упругая дуга может сохраняться некоторое время, но если побег перевалит за метр длины и все еще не найдет, за что ухватиться, то ему волей-неволей придется лечь на землю и ползти по земле. Только растущая, ищущая часть его будет по-прежнему и всегда нацелена кверху. Хмель, ползя по земле, хватается за встречные травы, но они оказываются слабоватыми для него, и он ползет, пресмыкаясь, все дальше, шаря впереди себя чутким кончиком. Что делали бы вы, очутившись в темноте, если вам нужно было бы идти вперед и нашарить дверную ручку. Очевидно, вы стали бы совершать вытянутой рукой вращательное, шарящее движение. То же самое делает растущий хмель. Его шершавый, как бы сразу прилипающий кончик все время совершает, продвигаясь вперед или вверх, однообразное вращательное движение по часовой стрелке. И если попадется по пути дерево, телеграфный столб, водосточная труба, нарочно подставленный шест, любая вертикаль, нацеленная в небо, хмель быстро, в течение одного дня взлетает до самого верха, а растущий конец его снова шарит вокруг себя, в пустом пространстве. Не выяснен вопрос: чувствует ли хмель возможную опору на некотором расстоянии и ползет ли в ее сторону? Есть предположение, подтверждаемое практикой, что побеги хмеля ползут по земле предпочтительнее в сторону близко расположенных опор. Во всяком случае, когда мы натянули на наш дом параллельными струнами шпагат и когда хмель, немедленно воспользовавшись нашей помощью, полез по нему с проворностью матросов, карабкающихся по вантам, все же некоторые побеги, успевшие отклониться от стены, мне пришлось пригибать к шпагату и как бы показывать этот шпагат побегам, подобно тому, как слепых котят тыкают мордочками в соски матери.

Дорастя до крыши, ветви хмеля начали шарить вокруг, но натыкались лишь друг на дружку. Они сплетались, перепутывались, свисали беспорядочными, праздными кудрями. Силы еще были, а высоты больше не было. Хмель залезал во все щели, в неплотно прикрывающиеся окна, под застреху, под тесовую обшивку.

Один побег я с самого начала не захлестнул на шпагат, и можно было наблюдать, как он, бедняга, день за днем пластается, ковыляет, ползет по земле, обремененный собственной силой, собственной тяжестью, как он вынужден переползать и тропинку, и лужайку, и помойку; и пора бы уж изнемочь и отказаться от цели, но самая нежная, самая чувствительная часть зеленой шершавой змеи все время продолжала быть начеку, все смотрела вверх, в синее теплое небо, в высоту, по которой так тосковало все растение в целом.

Этот хмель напоминал человека, переползающего гиблую трясину и почти уж засосанного ею. Тело его увязает в воде и грязи, но голову он из последних сил старается держать над водой. И взгляд его, полный тоски, устремлен кверху.

Я бы сказал тут, кого еще мне напомнил этот хмель, если бы не было опасности переключиться от невинных заметок о траве в область психологического романа.

Достаточно сказать, что вот я лежу на траве и каждая моя клетка льнет к земле и, между прочим, блаженно, радостно льнет, а какая-то иная часть меня рвется в синюю бездну. Да, я ползаю, погрязаю и пресмыкаюсь. Но самое лучшее во мне, самое ищущее и чуткое, всегда нацелено вверх, и, может быть, это лучшее и чуткое нашарит еще какую-нибудь опору, и тогда недорастраченные силы устремятся в последнем рывке завоевывать зыбкую высоту, которой жажду.

. Вчера я пересказал вслух соображения насчет двух сил, действующих на растение и растягивающих его вверх и вниз. Слушательница — моя дочь, — получившая уже достаточное количество двоек по физике, чтобы задавать осмысленные вопросы, спросила:

— Следовательно, у растения есть точка, где эти силы уравновешивают одна другую и на которую не действуют никакие силы? Наверно, эта точка испытывает состояние невесомости и блаженства? Неужели такая точка на растении никак и ничем не обозначена?

Может быть, именно в этой точке на растении возникает цветок.

источник

Человек как трава, как растение, на которое извечно действуют две противоположные силы: тяжести привязанности прикрепленности к земле и стремления вверх, полета, роста. У прорастающего семени появляются два ростка. Один неукоснительно стремится вниз, а другой кверху. Один превращается в корни, которые все глубже будут зарываться в землю, другой в стебель, а то и в ствол, который будет тянуться выше в небо. С одной стороны, растение тянет к себе центр земли, а с другой стороны — центр солнца. Поэтому растение не обвисает подобно мертвому бесчувственному шнуру. Пока оно живо то есть пока оно способно подвергаться воздействию внешних космических сил и воспринимать их, оно будет натянуто в пространстве. Оно растягивается в противоположные стороны двумя, казалось бы, враждебными , а на самом деле согласо´ванно действующими силами

(улица,село,город и т.п. ) через десять-двадцать лет . Примерно предложений 5-7

каждый человек при оценке своего поведения и т.д

стилистически нейтральным синонимом. Напишите этот синоним.

и краткие),разберите их по составу.Как вы думаете,почему этот текст насыщен этими глагольными формами?Сделайте вывод.

в небо смотрится; листья у меня вырезные, а сучья будто из железа вылиты. Я не кланяюсь бурям, не гнусь перед грозой».
Услышала яблоня, как дуб хвастает, и молвила: « Не хвастай много, дубище, что ты велик и толст, зато растут на тебе одни желуди; свиньям на потеху: а мое-то румяное яблочко и на царском столе бывает».
Слушает сосенка, иглистой верхушкой покачивает: « Погодите, – говорит, – похваляться, вот придет зима, и будете вы оба голешеньки, а на мне все же останутся мои зеленые колючки; без меня в холодной стороне житья бы людям не было: я им и печки топлю, и избы строю».
ПОЖЖЖЖЖ.
1)озаглавие текста
2)Тема текста
3)выпишите из текста однокоренные слова и разберите их по составу

если не сложно подчеркните) грамматическую основу в том предложении, в котором подлежащее и сказуемое выражены именами существительными.

3. Выпишите из текста сложные слова и разберите их по составу

4. Выпишите примеры частей речи в таблицу: Таблица во вложении)))

В любое время года хорош этот край светлых озер, деревянных хором и гулкой лесной тишины.

.Выразительно.прочитайте данные примеры и докажите что в них использован этот прием .Выпишите все глаголы и разберите их по составу.
1.) Ах ты,степь моя,
Степь привольная,
Широко ты, степь ,
Пораскинулась,
К морю Чёрному
Понадвинулась.
2.) Погуляла вода
По зелёным лугам, —
Вдоволь бури понаслушалась;
Поломала мостов,
Подтопила дворов, —
Вольной жизнью понатешилась.

покрытые теплым и густым пухом, спасающие от стужи, неповторимы. Многие растения, образующие круглые цветнички, плотно жмутся друг к дружке. В их корнях, обросших пушистою шубкою, прячутся насекомые, устраивают гнезда лемминги и полевки. Только у немногих северных растений, цветущих весною, созревают за лето семена. Большинство растений, сохранившихся ещё до доледниковых времен, продолжают размножаться вегетативно.
Задание:
1. Тема текста
2. Основная мысль текста
3.Стиль текста
4.Тип текста
5. Выпишите из текста 3 слова, в которых написание согласных не совпадает с их произношением. Сделайте фонетическую транскрипцию этих слов.
6. Определите лексическое значение слов: лемминги, полевки, вегетативно (размножаться).
7. Выпишите из текста слова с чередующимися гласными в корне, графически объясните условие выбора орфограммы. Сформулируйте правило.
8. Выпишите из текста однокоренные слова к слову цвет и разберите их по составу.
9. Сделайте словообразовательный разбор слова: доледниковый
ДАЮ МНОГО БАЛЛОВ ТАК ЧТО ПОЖАЛУЙСТА СДЕЛАЙТЕ ВСЕ ЗАДАНИЯ!
СПАСИБО.

источник

Еще минуту тому назад я шел по косогору и был причастен разным земным предметам. Я, конечно, в том числе видел и небо, как можно видеть его из домашнего окна, из окна электрички, сквозь ветровое стекло автомобиля, над крышами московских домов, в лесу, в просветах между деревьями и когда просто идешь по луговой тропе, по краю оврага, по косогору. Но это еще не значит — видеть небо. Тут вместе с небом видишь и еще что-нибудь земное, ближайшее, какую-нибудь подробность. Каждая земная подробность оставляет на себе частицу твоего внимания, твоего сознания, твоей души. Вон тропа огибает большой валун. Вот птица вспорхнула из можжевелового куста. Вон цветок сгибается под тяжестью труженика-шмеля. «Вот мельница. Она уж развалилась».

Ты идешь, а окрестный мир снабжает тебя информацией. Эта информация, по правде говоря, не назойлива, не угнетающа. Она не похожа на радиоприемник, который ты не волен выключить. Или на газету, которую утром ты не можешь не пробежать глазами. Или на телевизор, от которого ты не отрываешься в силу охватившей тебя (под влиянием все той же информации) апатии. Или на вывески, рекламы и лозунги, которыми испещрены городские улицы.

Это иная, очень тактичная, я бы даже сказал — ласковая информация. От нее не учащается сердцебиение, не истощаются нервы, не грозит бессонница. Но все же внимание твое рассеивается лучами от одной точки ко многим точкам.

Один лучик — к ромашке (не погадать ли на старости лет — и тут далеко уводящая цепочка ассоциаций), второй лучик — к березе («чета белеющих берез»), третий лучик — к лесной опушке («когда в листве сырой и ржавой рябины заалеет гроздь»), четвертый — к летящей птице («Сердце — летящая птица, в сердце — щемящая лень»), и пошла лучиться, дробиться душа, не скудея, не истощаясь от такого дробления, но все же и не сосредоточиваясь от многих точек к одной, как это бывает в минуты творчества, в минуты — вероятно — молитвы да еще вот когда останешься один на один с бездонным небом. Но для этого надо опрокинуться в летнюю траву и раскинуть руки.

Между прочим, хватит у неба глубины для тебя и в том случае, если по небу будут неторопливо и стройно двигаться белые полчища облаков. Или если эти облака будут нежиться в синеве неподвижно. Но лучше, конечно, чистая синяя бездна.

Лежишь на траве? Купаешься в небе? Летишь или падаешь? Дело в том, что ты и сам потерял границы. Ты стал с небо, а небо стало с тебя. Оно и ты стали одно и то же. Не то летишь, возносясь — и это полет по стремительности равен падению, не то падаешь — и это падение равно полету. У неба не может быть ни верха, ни низа, и ты это, лежа в траве, прекрасно чувствуешь.

Цветочная поляна — мой космодром. Жалкими представляются отсюда, с цветочной поляны (где гудит только шмель), бетонированные взлетные дорожки, на которых ревут неуклюжие металлические самолеты. Они ревут от бессилия. А бессилие их в том, что они не могут и на одну миллионную долю процента утолить человеческую жажду полета, а тем более его жажду слиться с простором неба.

Вот, допустим, — прозой пересказываю к случаю свое давнее стихотворение, — ты не в силах больше терпеть. Ты жил на земле и с усладой смотрел на белые плывущие облака. Вся твоя сущность тянулась ввысь. Улететь в небо, раствориться в нем, что может быть желаннее, слаще? Судорожно отсчитываешь ты тридцать рублей, нетерпеливо топчешься у весов, где сдают чемоданы, потом около трапа, по которому поднимаются в самолет. Скорее садишься в кресло. Уши твои забивает грохотом. Каждая твоя клетка неприятно и болезненно вибрирует вместе со стенками самолета.

Ну что же, вот она, твоя синь, вот они, твои облака. Скопление сырости и тумана. По стеклу иллюминатора бегут бесконечные капельки воды. Около желудка тошнотворно сжимает. Назовите мне человека, который, летя в самолете, вожделенно смотрел бы вверх, на небо, а не вниз, на землю.

Внизу между тем лес, похожий больше на мох. Речка, словно серебристая нитка. Около речки — зеленая поляна. Какая-то букашечка там, среди поляны. Человечек! Он лежит на траве, раскинув руки, и смотрит вверх, в небо. Господи! Скорее туда, на землю, где трава и цветы. Лечь и раскинуть руки…

Моряки, как бы они ни тосковали по морю, хорошо знают, что море прекрасно только тогда, когда у него есть берег.

Человек сам как трава, как растение, на которое извечно действуют две противоположные силы: тяжести, привязанности, прикрепленное к земле и стремления вверх, полета, роста.

У прорастающего семени появляются два ростка. Один неукоснительно стремится вниз, а другой кверху. Один превращается в корни, которые все глубже будут зарываться в землю, другой в стебель, а то и в ствол, который будет тянуться выше в небо. С одной стороны, растение тянет к себе центр земли, а с другой стороны — центр солнца. Поэтому растение не обвисает, подобно мертвому бесчувственному шнуру. Пока оно живо, то есть пока оно способно подвергаться воздействию внешних космических сил и воспринимать их, оно будет натянуто в пространстве. Оно растягивается в противоположные стороны двумя, казалось бы, враждебными, а на самом деле согласованно действующими силами.

Как хмель, украшающий дачную террасу, растет вдоль шпагатных струн, натянутых для него человеком, так всякая травинка, всякий стебель и ствол растут вдоль незримого силового луча, натянутого между двумя точками: центром земли и центром солнца.

Скажут: но бывают же кривые, изогнутые стебли? Где же их скольжение по прямому лучу? Где же их стремление к свету, где же их прямизна?

Отвечу: прямизна их — в стремлении. Все они рождены, чтобы быть и расти прямыми. Однако внешние случайные, привходящие, чаще всего механические силы заставляют их сворачивать с прямого пути. И все же, если взглянуть на искривленный, на уродливый стебель (ствол), нетрудно заметить, что, может быть, он и искривился только для того, чтобы обойти внешнее грубое препятствие, а потом снова подчиниться лучу.

Кроме того, в его стремлении вверх таится глубокое, с трагическим оттенком противоречие. Чем больше стебель растения подчиняется тяготению вверх, чем длиннее (выше) он становится, чем больше строительного материала приходится ему употреблять, строя самого себя, тем он становится тяжелее в самом земном и вульгарном смысле этого слова. Стебель начинает сгибаться в дугу. Жизнь принимает характер борьбы, она протекает отныне между поползновением и порывом. Береза стремится кверху, а ветви ее свисают вниз. Налившийся ржаной колос сгибает в лебединую шею прямой, как стрела, целеустремленный стебель. Созревшие яблоки не только сгибают, но и ломают сучья.

Возьмем уже упомянутый хмель. Вся жизнь его является примером титанической непрерывной борьбы между пресмыканием и полетом.

В дедовом саду был уголок между двором и старой рябиной, где водился хмель. Строго говоря, ему был отведен даже не уголок сада, а участок тына, протяженностью в десять шагов, по которому он и завивался из года в год. Тын в этом месте был нарочно сделан в два раза выше, нежели по всему остальному саду. Кажется, дед устанавливал здесь еще и дополнительные высокие колья, чтобы было хмелю куда расти.

Хмель живописно украшал дедов сад. Рядом с ним стояли пчелиные улья, так что уже здесь невольно и случайно пока соседствовали хмель с медом, предназначенные впоследствии друг для друга.

Соединялись они в бочонке, в котором варилась «кумушка» — медовая, хмельная (от слова «хмель») брага. Хмель этой браги, по общему мнению всех многогодных гостей, бил в двух направлениях: и в ноги, и в голову. Голове он придавал легкость и веселость, а ногам тяжесть и неподвижность. Головой словно вскочил бы и — плясать, порхать с платком по просторным и чистым половицам, а ноги невозможно сдвинуть с места и оторвать от пола.

«Неужели? — думаю я теперь. — Неужели два своих состояния, две своих крайности: тяжелую, удручающую пресмыкаемость и легкость, граничащую с полетом (на восемнадцатиметровую высоту), хмель сообщает потом и нам; и мы говорим его именем: хмель, хмельной, захмелел, хмельная голова, во хмелю, похмелье…»

источник

Лежать на траве. Опуститься, опрокинуться навзничь, раскинуть руки. Нет другого способа так же плотно утонуть и раствориться в синем небе, чем когда лежишь на траве. Улетаешь и тонешь сразу, в тот самый миг, как только опрокинешься и откроешь глаза. Так тонет свинцовая гирька, если ее положить на поверхность моря. Так тонет напряженный воздушный шарик (ну, скажем, метеорологический зонд), когда его выпустишь из рук. Но разве есть у них та же стремительность, та же легкость, та же скорость, что у человеческого взгляда, когда он тонет в беспредельной синеве летнего неба. Для этого надо лечь на траву и открыть глаза.

Еще минуту тому назад я шел по косогору и был причастен разным земным предметам. Я, конечно, в том числе видел и небо, как можно видеть его из домашнего окна, из окна электрички, сквозь ветровое стекло автомобиля, над крышами московских домов, в лесу, в просветах между деревьями и когда просто идешь по луговой тропе, по краю оврага, по косогору. Но это еще не значит – видеть небо. Тут вместе с небом видишь и еще что-нибудь земное, ближайшее, какую-нибудь подробность. Каждая земная подробность оставляет на себе частицу твоего внимания, твоего сознания, твоей души. Вон тропа огибает большой валун. Вот птица вспорхнула из можжевелового куста. Вон цветок сгибается под тяжестью труженика-шмеля. «Вот мельница. Она уж развалилась».

Ты идешь, а окрестный мир снабжает тебя информацией. Эта информация, по правде говоря, не назойлива, не угнетающа. Она не похожа на радиоприемник, который ты не волен выключить. Или на газету, которую утром ты не можешь не пробежать глазами. Или на телевизор, от которого ты не отрываешься в силу охватившей тебя (под влиянием все той же информации) апатии. Или на вывески, рекламы и лозунги, которыми испещрены городские улицы.

Это иная, очень тактичная, я бы даже сказал – ласковая информация. От нее не учащается сердцебиение, не истощаются нервы, не грозит бессонница. Но все же внимание твое рассеивается лучами от одной точки ко многим точкам.

Один лучик – к ромашке (не погадать ли на старости лет – и тут далеко уводящая цепочка ассоциаций), второй лучик – к березе («чета белеющих берез»), третий лучик – к лесной опушке («когда в листве сырой и ржавой рябины заалеет гроздь»), четвертый – к летящей птице («Сердце – летящая птица, в сердце – щемящая лень»), и пошла лучиться, дробиться душа, не скудея, не истощаясь от такого дробления, но все же и не сосредоточиваясь от многих точек к одной, как это бывает в минуты творчества, в минуты – вероятно – молитвы да еще вот когда останешься один на один с бездонным небом. Но для этого надо опрокинуться в летнюю траву и раскинуть руки.

Между прочим, хватит у неба глубины для тебя и в том случае, если по небу будут неторопливо и стройно двигаться белые полчища облаков. Или если эти облака будут нежиться в синеве неподвижно. Но лучше, конечно, чистая синяя бездна.

Лежишь на траве? Купаешься в небе? Летишь или падаешь? Дело в том, что ты и сам потерял границы. Ты стал с небо, а небо стало с тебя. Оно и ты стали одно и то же. Не то летишь, возносясь – и это полет по стремительности равен падению, не то падаешь – и это падение равно полету. У неба не может быть ни верха, ни низа, и ты это, лежа в траве, прекрасно чувствуешь.

Цветочная поляна – мой космодром. Жалкими представляются отсюда, с цветочной поляны (где гудит только шмель), бетонированные взлетные дорожки, на которых ревут неуклюжие металлические самолеты. Они ревут от бессилия. А бессилие их в том, что они не могут и на одну миллионную долю процента утолить человеческую жажду полета, а тем более его жажду слиться с простором неба.

Вот, допустим, – прозой пересказываю к случаю свое давнее стихотворение, – ты не в силах больше терпеть. Ты жил на земле и с усладой смотрел на белые плывущие облака. Вся твоя сущность тянулась ввысь. Улететь в небо, раствориться в нем, что может быть желаннее, слаще? Судорожно отсчитываешь ты тридцать рублей, нетерпеливо топчешься у весов, где сдают чемоданы, потом около трапа, по которому поднимаются в самолет. Скорее садишься в кресло. Уши твои забивает грохотом. Каждая твоя клетка неприятно и болезненно вибрирует вместе со стенками самолета.

Ну что же, вот она, твоя синь, вот они, твои облака. Скопление сырости и тумана. По стеклу иллюминатора бегут бесконечные капельки воды. Около желудка тошнотворно сжимает. Назовите мне человека, который, летя в самолете, вожделенно смотрел бы вверх, на небо, а не вниз, на землю.

Внизу между тем лес, похожий больше на мох. Речка, словно серебристая нитка. Около речки – зеленая поляна. Какая-то букашечка там, среди поляны. Человечек! Он лежит на траве, раскинув руки, и смотрит вверх, в небо. Господи! Скорее туда, на землю, где трава и цветы. Лечь и раскинуть руки…

Моряки, как бы они ни тосковали по морю, хорошо знают, что море прекрасно только тогда, когда у него есть берег.

Человек сам как трава, как растение, на которое извечно действуют две противоположные силы: тяжести, привязанности, прикрепленное к земле и стремления вверх, полета, роста.

У прорастающего семени появляются два ростка. Один неукоснительно стремится вниз, а другой кверху. Один превращается в корни, которые все глубже будут зарываться в землю, другой в стебель, а то и в ствол, который будет тянуться выше в небо. С одной стороны, растение тянет к себе центр земли, а с другой стороны – центр солнца. Поэтому растение не обвисает, подобно мертвому бесчувственному шнуру. Пока оно живо, то есть пока оно способно подвергаться воздействию внешних космических сил и воспринимать их, оно будет натянуто в пространстве. Оно растягивается в противоположные стороны двумя, казалось бы, враждебными, а на самом деле согласованно действующими силами.

Как хмель, украшающий дачную террасу, растет вдоль шпагатных струн, натянутых для него человеком, так всякая травинка, всякий стебель и ствол растут вдоль незримого силового луча, натянутого между двумя точками: центром земли и центром солнца.

Скажут: но бывают же кривые, изогнутые стебли? Где же их скольжение по прямому лучу? Где же их стремление к свету, где же их прямизна?

Отвечу: прямизна их – в стремлении. Все они рождены, чтобы быть и расти прямыми. Однако внешние случайные, привходящие, чаще всего механические силы заставляют их сворачивать с прямого пути. И все же, если взглянуть на искривленный, на уродливый стебель (ствол), нетрудно заметить, что, может быть, он и искривился только для того, чтобы обойти внешнее грубое препятствие, а потом снова подчиниться лучу.

Кроме того, в его стремлении вверх таится глубокое, с трагическим оттенком противоречие. Чем больше стебель растения подчиняется тяготению вверх, чем длиннее (выше) он становится, чем больше строительного материала приходится ему употреблять, строя самого себя, тем он становится тяжелее в самом земном и вульгарном смысле этого слова. Стебель начинает сгибаться в дугу. Жизнь принимает характер борьбы, она протекает отныне между поползновением и порывом. Береза стремится кверху, а ветви ее свисают вниз. Налившийся ржаной колос сгибает в лебединую шею прямой, как стрела, целеустремленный стебель. Созревшие яблоки не только сгибают, но и ломают сучья.

Возьмем уже упомянутый хмель. Вся жизнь его является примером титанической непрерывной борьбы между пресмыканием и полетом.

В дедовом саду был уголок между двором и старой рябиной, где водился хмель. Строго говоря, ему был отведен даже не уголок сада, а участок тына, протяженностью в десять шагов, по которому он и завивался из года в год. Тын в этом месте был нарочно сделан в два раза выше, нежели по всему остальному саду. Кажется, дед устанавливал здесь еще и дополнительные высокие колья, чтобы было хмелю куда расти.

Хмель живописно украшал дедов сад. Рядом с ним стояли пчелиные улья, так что уже здесь невольно и случайно пока соседствовали хмель с медом, предназначенные впоследствии друг для друга.

Соединялись они в бочонке, в котором варилась «кумушка» – медовая, хмельная (от слова «хмель») брага. Хмель этой браги, по общему мнению всех многогодных гостей, бил в двух направлениях: и в ноги, и в голову. Голове он придавал легкость и веселость, а ногам тяжесть и неподвижность. Головой словно вскочил бы и – плясать, порхать с платком по просторным и чистым половицам, а ноги невозможно сдвинуть с места и оторвать от пола.

«Неужели? – думаю я теперь. – Неужели два своих состояния, две своих крайности: тяжелую, удручающую пресмыкаемость и легкость, граничащую с полетом (на восемнадцатиметровую высоту), хмель сообщает потом и нам; и мы говорим его именем: хмель, хмельной, захмелел, хмельная голова, во хмелю, похмелье…»

Дедов сад постепенно нарушался. От прежнего протяженного тына остался только тот его десятишаговый отрезок, где вился хмель. Когда я стал возобновлять дом и сад, то новый забор провел, отступя на три шага от старого, и вот внутри сада получилась у меня весьма живописная, декоративная, как сказали бы теперь, гнилушка, все еще напоминавшая своим видом старый тын. Вокруг этой реликвии густо разрослись хмелевые лианы.

Надо бы этот обломочек старого сада оберегать и хранить. Но он, как и все остальное в саду, был пущен на произвол судьбы и однажды зимой под тяжестью снега рассыпался, теперь уж на форменные гнилушки. Оставалось их собрать и сжечь в печке.

Когда собирали остатки тына – ранней весной, – хмель сидел затаившись в земле. Ведь он каждый год вырастает заново. Мы как-то и забыли про него, пока он сам не напомнил нам о себе, превратив заросли малины в одну непролазную зеленую мочалку. С какого бы конца ни подошел, куда бы ни протянул руку за малиной, всюду натыкаешься на хмель. Он расползался от того места, где раньше стоял тын, во все стороны, цепляясь за все на своем пути, и все ему было мало. Окончание каждой ползущей зеленой змеи было ищущим, шарящим и, что поразительнее всего, смотрящим вверх. Ползет по земле, а смотрят в небо!

Пришла идея украсить хмелем ту часть дома, которая выходит в сад. Сказано – сделано. Впрочем, чтобы сделать это, надо было ждать либо поздней осени, либо ранней будущей весны и, вернее всего, весны, когда хмель еще не вырос в длинные змеи, но уже проклюнулся из земли и обозначил себя: видно, где врезагь в землю острый железный заступ. Вот еще одно обстоятельство в жизни хмеля: каких бы ни достиг похвальных результатов за лето, на какую бы ни вскарабкался высоту, на будущий год все приходится начинать сначала. Но неправда, не совсем напрасно прошел год. В земле выросли на какую-нибудь толику, пустили новые отростки, укрепились еще больше толстые, глубокие корневища. За этими корневищами мы и пришли теперь с острым заступом. Раздвинув стебли малины, мы увидели, как из черной перегнойной земли высовываются тут и там острые, сочные, яркие ростки хмеля. Мы стали обкапывать землю вокруг побегов, и лопата вскоре наткнулась на древовидные, толщиной не с руку ли, еще при дедушке росшие корни. Хмель угнал их в землю на трехметровую глубину, и мы не пытались, конечно, выкорчевывать хмель со всеми его корнями. Мы брали обрубки корневищ, горизонтальные, с тремя-четырьмя вертикальными ростками на них и укладывали эти обрубки в землю вдоль бревенчатой стены нашего дома. Ложе для этих обрубков мы сначала выстилали перегнойной землей из того же малинника, из того же места, откуда взяты были обрубки.

Первый год пересаженный хмель болел. Побеги он выпустил тонкие, хилые, листья мелкие, а вскоре на него набросилась тля. Эта травяная вошь, как и человеческая, набрасывается на больных, хилых, съедаемых тоской или другим душевным недугом.

На второй год, переболев и освоившись на новом месте, хмель показал свою силу.

Я наблюдал за ним. Уже с первых шагов ему приходилось решать дополнительную задачу по сравнению, скажем, с близрастущими одуванчиками и крапивой. У одуванчика есть, наверно, свои, не менее сложные, задачи, но все же на первых порах ему нужно просто вырасти, то есть создать розетку листьев и выгнать трубчатый стебель. Влага ему дана, солнце ему дано, а также дано и место под солнцем. Стой на этом месте и расти себе, наслаждайся жизнью.

Другое дело у хмеля. Едва-едва высунувшись из земли, он должен постоянно озираться и шарить вокруг себя, ища за что бы ему ухватиться, на какую бы опереться надежную земную опору. На молодом побеге хмеля больше всего заметно действие тех сил, о которых говорилось немного раньше. Естественное стремление всякого ростка расти вверх преобладает и здесь. Но уже после пятидесяти сантиметров жирный, тяжелый побег льнет к земле. Получается, что он растет не вертикально и не горизонтально, а по кривой, по дуге. Эта упругая дуга может сохраняться некоторое время, но если побег перевалит за метр длины и все еще не найдет, за что ухватиться, то ему волей-неволей придется лечь на землю и ползти по земле. Только растущая, ищущая часть его будет по-прежнему и всегда нацелена кверху. Хмель, ползя по земле, хватается за встречные травы, но они оказываются слабоватыми для него, и он ползет, пресмыкаясь, все дальше, шаря впереди себя чутким кончиком. Что делали бы вы, очутившись в темноте, если вам нужно было бы идти вперед и нашарить дверную ручку. Очевидно, вы стали бы совершать вытянутой рукой вращательное, шарящее движение. То же самое делает растущий хмель. Его шершавый, как бы сразу прилипающий кончик все время совершает, продвигаясь вперед или вверх, однообразное вращательное движение по часовой стрелке. И если попадется по пути дерево, телеграфный столб, водосточная труба, нарочно подставленный шест, любая вертикаль, нацеленная в небо, хмель быстро, в течение одного дня взлетает до самого верха, а растущий конец его снова шарит вокруг себя, в пустом пространстве. Не выяснен вопрос: чувствует ли хмель возможную опору на некотором расстоянии и ползет ли в ее сторону? Есть предположение, подтверждаемое практикой, что побеги хмеля ползут по земле предпочтительнее в сторону близко расположенных опор. Во всяком случае, когда мы натянули на наш дом параллельными струнами шпагат и когда хмель, немедленно воспользовавшись нашей помощью, полез по нему с проворностью матросов, карабкающихся по вантам, все же некоторые побеги, успевшие отклониться от стены, мне пришлось пригибать к шпагату и как бы показывать этот шпагат побегам, подобно тому, как слепых котят тыкают мордочками в соски матери.

Дорастя до крыши, ветви хмеля начали шарить вокруг, но натыкались лишь друг на дружку. Они сплетались, перепутывались, свисали беспорядочными, праздными кудрями. Силы еще были, а высоты больше не было. Хмель залезал во все щели, в неплотно прикрывающиеся окна, под застреху, под тесовую обшивку.

Один побег я с самого начала не захлестнул на шпагат, и можно было наблюдать, как он, бедняга, день за днем пластается, ковыляет, ползет по земле, обремененный собственной силой, собственной тяжестью, как он вынужден переползать и тропинку, и лужайку, и помойку; и пора бы уж изнемочь и отказаться от цели, но самая нежная, самая чувствительная часть зеленой шершавой змеи все время продолжала быть начеку, все смотрела вверх, в синее теплое небо, в высоту, по которой так тосковало все растение в целом.

Этот хмель напоминал человека, переползающего гиблую трясину и почти уж засосанного ею. Тело его увязает в воде и грязи, но голову он из последних сил старается держать над водой. И взгляд его, полный тоски, устремлен кверху.

Я бы сказал тут, кого еще мне напомнил этот хмель, если бы не было опасности переключиться от невинных заметок о траве в область психологического романа.

Достаточно сказать, что вот я лежу на траве и каждая моя клетка льнет к земле и, между прочим, блаженно, радостно льнет, а какая-то иная часть меня рвется в синюю бездну. Да, я ползаю, погрязаю и пресмыкаюсь. Но самое лучшее во мне, самое ищущее и чуткое, всегда нацелено вверх, и, может быть, это лучшее и чуткое нашарит еще какую-нибудь опору, и тогда недорастраченные силы устремятся в последнем рывке завоевывать зыбкую высоту, которой жажду…

.. Вчера я пересказал вслух соображения насчет двух сил, действующих на растение и растягивающих его вверх и вниз. Слушательница – моя дочь, – получившая уже достаточное количество двоек по физике, чтобы задавать осмысленные вопросы, спросила:

– Следовательно, у растения есть точка, где эти силы уравновешивают одна другую и на которую не действуют никакие силы? Наверно, эта точка испытывает состояние невесомости и блаженства? Неужели такая точка на растении никак и ничем не обозначена?

Может быть, именно в этой точке на растении возникает цветок…

источник

Один лучик – к ромашке (не погадать ли на старости лет – и тут далеко уводящая цепочка ассоциаций), второй лучик – к березе («чета белеющих берез»), третий лучик – к лесной опушке («когда в листве сырой и ржавой рябины заалеет гроздь»), четвертый – к летящей птице («Сердце – летящая птица, в сердце – щемящая лень»), и пошла лучиться, дробиться душа, не скудея, не истощаясь от такого дробления, но все же и не сосредоточиваясь от многих точек к одной, как это бывает в минуты творчества, в минуты – вероятно – молитвы да еще вот когда останешься один на один с бездонным небом. Но для этого надо опрокинуться в летнюю траву и раскинуть руки.

Между прочим, хватит у неба глубины для тебя и в том случае, если по небу будут неторопливо и стройно двигаться белые полчища облаков. Или если эти облака будут нежиться в синеве неподвижно. Но лучше, конечно, чистая синяя бездна.

Лежишь на траве? Купаешься в небе? Летишь или падаешь? Дело в том, что ты и сам потерял границы. Ты стал с небо, а небо стало с тебя. Оно и ты стали одно и то же. Не то летишь, возносясь – и это полет по стремительности равен падению, не то падаешь – и это падение равно полету. У неба не может быть ни верха, ни низа, и ты это, лежа в траве, прекрасно чувствуешь.

Цветочная поляна – мой космодром. Жалкими представляются отсюда, с цветочной поляны (где гудит только шмель), бетонированные взлетные дорожки, на которых ревут неуклюжие металлические самолеты. Они ревут от бессилия. А бессилие их в том, что они не могут и на одну миллионную долю процента утолить человеческую жажду полета, а тем более его жажду слиться с простором неба.

Вот, допустим, – прозой пересказываю к случаю свое давнее стихотворение, – ты не в силах больше терпеть. Ты жил на земле и с усладой смотрел на белые плывущие облака. Вся твоя сущность тянулась ввысь. Улететь в небо, раствориться в нем, что может быть желаннее, слаще? Судорожно отсчитываешь ты тридцать рублей, нетерпеливо топчешься у весов, где сдают чемоданы, потом около трапа, по которому поднимаются в самолет. Скорее садишься в кресло. Уши твои забивает грохотом. Каждая твоя клетка неприятно и болезненно вибрирует вместе со стенками самолета.

Ну что же, вот она, твоя синь, вот они, твои облака. Скопление сырости и тумана. По стеклу иллюминатора бегут бесконечные капельки воды. Около желудка тошнотворно сжимает. Назовите мне человека, который, летя в самолете, вожделенно смотрел бы вверх, на небо, а не вниз, на землю.

Внизу между тем лес, похожий больше на мох. Речка, словно серебристая нитка. Около речки – зеленая поляна. Какая-то букашечка там, среди поляны. Человечек! Он лежит на траве, раскинув руки, и смотрит вверх, в небо. Господи! Скорее туда, на землю, где трава и цветы. Лечь и раскинуть руки…

Моряки, как бы они ни тосковали по морю, хорошо знают, что море прекрасно только тогда, когда у него есть берег.

Человек сам как трава, как растение, на которое извечно действуют две противоположные силы: тяжести, привязанности, прикрепленное к земле и стремления вверх, полета, роста.

У прорастающего семени появляются два ростка. Один неукоснительно стремится вниз, а другой кверху. Один превращается в корни, которые все глубже будут зарываться в землю, другой в стебель, а то и в ствол, который будет тянуться выше в небо. С одной стороны, растение тянет к себе центр земли, а с другой стороны – центр солнца. Поэтому растение не обвисает, подобно мертвому бесчувственному шнуру. Пока оно живо, то есть пока оно способно подвергаться воздействию внешних космических сил и воспринимать их, оно будет натянуто в пространстве. Оно растягивается в противоположные стороны двумя, казалось бы, враждебными, а на самом деле согласованно действующими силами.

Как хмель, украшающий дачную террасу, растет вдоль шпагатных струн, натянутых для него человеком, так всякая травинка, всякий стебель и ствол растут вдоль незримого силового луча, натянутого между двумя точками: центром земли и центром солнца.

источник

Лежать на траве. Опуститься, опрокинуться навзничь, раскинуть руки. Нет другого способа так же плотно утонуть и раствориться в синем небе, чем когда лежишь на траве. Улетаешь и тонешь сразу, в тот самый миг, как только опрокинешься и откроешь глаза. Так тонет свинцовая гирька, если ее положить на поверхность моря. Так тонет напряженный воздушный шарик (ну, скажем, метеорологический зонд), когда его выпустишь из рук. Но разве есть у них та же стремительность, та же легкость, та же скорость, что у человеческого взгляда, когда он тонет в беспредельной синеве летнего неба. Для этого надо лечь на траву и открыть глаза.

Еще минуту тому назад я шел по косогору и был причастен разным земным предметам. Я, конечно, в том числе видел и небо, как можно видеть его из домашнего окна, из окна электрички, сквозь ветровое стекло автомобиля, над крышами московских домов, в лесу, в просветах между деревьями и когда просто идешь по луговой тропе, по краю оврага, по косогору. Но это еще не значит – видеть небо. Тут вместе с небом видишь и еще что-нибудь земное, ближайшее, какую-нибудь подробность. Каждая земная подробность оставляет на себе частицу твоего внимания, твоего сознания, твоей души. Вон тропа огибает большой валун. Вот птица вспорхнула из можжевелового куста. Вон цветок сгибается под тяжестью труженика-шмеля. «Вот мельница. Она уж развалилась».

Ты идешь, а окрестный мир снабжает тебя информацией. Эта информация, по правде говоря, не назойлива, не угнетающа. Она не похожа на радиоприемник, который ты не волен выключить. Или на газету, которую утром ты не можешь не пробежать глазами. Или на телевизор, от которого ты не отрываешься в силу охватившей тебя (под влиянием все той же информации) апатии. Или на вывески, рекламы и лозунги, которыми испещрены городские улицы.

Это иная, очень тактичная, я бы даже сказал – ласковая информация. От нее не учащается сердцебиение, не истощаются нервы, не грозит бессонница. Но все же внимание твое рассеивается лучами от одной точки ко многим точкам.

Один лучик – к ромашке (не погадать ли на старости лет – и тут далеко уводящая цепочка ассоциаций), второй лучик – к березе («чета белеющих берез»), третий лучик – к лесной опушке («когда в листве сырой и ржавой рябины заалеет гроздь»), четвертый – к летящей птице («Сердце – летящая птица, в сердце – щемящая лень»), и пошла лучиться, дробиться душа, не скудея, не истощаясь от такого дробления, но все же и не сосредоточиваясь от многих точек к одной, как это бывает в минуты творчества, в минуты – вероятно – молитвы да еще вот когда останешься один на один с бездонным небом. Но для этого надо опрокинуться в летнюю траву и раскинуть руки.

Между прочим, хватит у неба глубины для тебя и в том случае, если по небу будут неторопливо и стройно двигаться белые полчища облаков. Или если эти облака будут нежиться в синеве неподвижно. Но лучше, конечно, чистая синяя бездна.

Лежишь на траве? Купаешься в небе? Летишь или падаешь? Дело в том, что ты и сам потерял границы. Ты стал с небо, а небо стало с тебя. Оно и ты стали одно и то же. Не то летишь, возносясь – и это полет по стремительности равен падению, не то падаешь – и это падение равно полету. У неба не может быть ни верха, ни низа, и ты это, лежа в траве, прекрасно чувствуешь.

Цветочная поляна – мой космодром. Жалкими представляются отсюда, с цветочной поляны (где гудит только шмель), бетонированные взлетные дорожки, на которых ревут неуклюжие металлические самолеты. Они ревут от бессилия. А бессилие их в том, что они не могут и на одну миллионную долю процента утолить человеческую жажду полета, а тем более его жажду слиться с простором неба.

Вот, допустим, – прозой пересказываю к случаю свое давнее стихотворение, – ты не в силах больше терпеть. Ты жил на земле и с усладой смотрел на белые плывущие облака. Вся твоя сущность тянулась ввысь. Улететь в небо, раствориться в нем, что может быть желаннее, слаще? Судорожно отсчитываешь ты тридцать рублей, нетерпеливо топчешься у весов, где сдают чемоданы, потом около трапа, по которому поднимаются в самолет. Скорее садишься в кресло. Уши твои забивает грохотом. Каждая твоя клетка неприятно и болезненно вибрирует вместе со стенками самолета.

Ну что же, вот она, твоя синь, вот они, твои облака. Скопление сырости и тумана. По стеклу иллюминатора бегут бесконечные капельки воды. Около желудка тошнотворно сжимает. Назовите мне человека, который, летя в самолете, вожделенно смотрел бы вверх, на небо, а не вниз, на землю.

Внизу между тем лес, похожий больше на мох. Речка, словно серебристая нитка. Около речки – зеленая поляна. Какая-то букашечка там, среди поляны. Человечек! Он лежит на траве, раскинув руки, и смотрит вверх, в небо. Господи! Скорее туда, на землю, где трава и цветы. Лечь и раскинуть руки…

Моряки, как бы они ни тосковали по морю, хорошо знают, что море прекрасно только тогда, когда у него есть берег.

Человек сам как трава, как растение, на которое извечно действуют две противоположные силы: тяжести, привязанности, прикрепленное к земле и стремления вверх, полета, роста.

У прорастающего семени появляются два ростка. Один неукоснительно стремится вниз, а другой кверху. Один превращается в корни, которые все глубже будут зарываться в землю, другой в стебель, а то и в ствол, который будет тянуться выше в небо. С одной стороны, растение тянет к себе центр земли, а с другой стороны – центр солнца. Поэтому растение не обвисает, подобно мертвому бесчувственному шнуру. Пока оно живо, то есть пока оно способно подвергаться воздействию внешних космических сил и воспринимать их, оно будет натянуто в пространстве. Оно растягивается в противоположные стороны двумя, казалось бы, враждебными, а на самом деле согласованно действующими силами.

Как хмель, украшающий дачную террасу, растет вдоль шпагатных струн, натянутых для него человеком, так всякая травинка, всякий стебель и ствол растут вдоль незримого силового луча, натянутого между двумя точками: центром земли и центром солнца.

Скажут: но бывают же кривые, изогнутые стебли? Где же их скольжение по прямому лучу? Где же их стремление к свету, где же их прямизна?

Отвечу: прямизна их – в стремлении. Все они рождены, чтобы быть и расти прямыми. Однако внешние случайные, привходящие, чаще всего механические силы заставляют их сворачивать с прямого пути. И все же, если взглянуть на искривленный, на уродливый стебель (ствол), нетрудно заметить, что, может быть, он и искривился только для того, чтобы обойти внешнее грубое препятствие, а потом снова подчиниться лучу.

Кроме того, в его стремлении вверх таится глубокое, с трагическим оттенком противоречие. Чем больше стебель растения подчиняется тяготению вверх, чем длиннее (выше) он становится, чем больше строительного материала приходится ему употреблять, строя самого себя, тем он становится тяжелее в самом земном и вульгарном смысле этого слова. Стебель начинает сгибаться в дугу. Жизнь принимает характер борьбы, она протекает отныне между поползновением и порывом. Береза стремится кверху, а ветви ее свисают вниз. Налившийся ржаной колос сгибает в лебединую шею прямой, как стрела, целеустремленный стебель. Созревшие яблоки не только сгибают, но и ломают сучья.

Возьмем уже упомянутый хмель. Вся жизнь его является примером титанической непрерывной борьбы между пресмыканием и полетом.

В дедовом саду был уголок между двором и старой рябиной, где водился хмель. Строго говоря, ему был отведен даже не уголок сада, а участок тына, протяженностью в десять шагов, по которому он и завивался из года в год. Тын в этом месте был нарочно сделан в два раза выше, нежели по всему остальному саду. Кажется, дед устанавливал здесь еще и дополнительные высокие колья, чтобы было хмелю куда расти.

Хмель живописно украшал дедов сад. Рядом с ним стояли пчелиные улья, так что уже здесь невольно и случайно пока соседствовали хмель с медом, предназначенные впоследствии друг для друга.

Соединялись они в бочонке, в котором варилась «кумушка» – медовая, хмельная (от слова «хмель») брага. Хмель этой браги, по общему мнению всех многогодных гостей, бил в двух направлениях: и в ноги, и в голову. Голове он придавал легкость и веселость, а ногам тяжесть и неподвижность. Головой словно вскочил бы и – плясать, порхать с платком по просторным и чистым половицам, а ноги невозможно сдвинуть с места и оторвать от пола.

«Неужели? – думаю я теперь. – Неужели два своих состояния, две своих крайности: тяжелую, удручающую пресмыкаемость и легкость, граничащую с полетом (на восемнадцатиметровую высоту), хмель сообщает потом и нам; и мы говорим его именем: хмель, хмельной, захмелел, хмельная голова, во хмелю, похмелье…»

Дедов сад постепенно нарушался. От прежнего протяженного тына остался только тот его десятишаговый отрезок, где вился хмель. Когда я стал возобновлять дом и сад, то новый забор провел, отступя на три шага от старого, и вот внутри сада получилась у меня весьма живописная, декоративная, как сказали бы теперь, гнилушка, все еще напоминавшая своим видом старый тын. Вокруг этой реликвии густо разрослись хмелевые лианы.

Надо бы этот обломочек старого сада оберегать и хранить. Но он, как и все остальное в саду, был пущен на произвол судьбы и однажды зимой под тяжестью снега рассыпался, теперь уж на форменные гнилушки. Оставалось их собрать и сжечь в печке.

Когда собирали остатки тына – ранней весной, – хмель сидел затаившись в земле. Ведь он каждый год вырастает заново. Мы как-то и забыли про него, пока он сам не напомнил нам о себе, превратив заросли малины в одну непролазную зеленую мочалку. С какого бы конца ни подошел, куда бы ни протянул руку за малиной, всюду натыкаешься на хмель. Он расползался от того места, где раньше стоял тын, во все стороны, цепляясь за все на своем пути, и все ему было мало. Окончание каждой ползущей зеленой змеи было ищущим, шарящим и, что поразительнее всего, смотрящим вверх. Ползет по земле, а смотрят в небо!

Пришла идея украсить хмелем ту часть дома, которая выходит в сад. Сказано – сделано. Впрочем, чтобы сделать это, надо было ждать либо поздней осени, либо ранней будущей весны и, вернее всего, весны, когда хмель еще не вырос в длинные змеи, но уже проклюнулся из земли и обозначил себя: видно, где врезагь в землю острый железный заступ. Вот еще одно обстоятельство в жизни хмеля: каких бы ни достиг похвальных результатов за лето, на какую бы ни вскарабкался высоту, на будущий год все приходится начинать сначала. Но неправда, не совсем напрасно прошел год. В земле выросли на какую-нибудь толику, пустили новые отростки, укрепились еще больше толстые, глубокие корневища. За этими корневищами мы и пришли теперь с острым заступом. Раздвинув стебли малины, мы увидели, как из черной перегнойной земли высовываются тут и там острые, сочные, яркие ростки хмеля. Мы стали обкапывать землю вокруг побегов, и лопата вскоре наткнулась на древовидные, толщиной не с руку ли, еще при дедушке росшие корни. Хмель угнал их в землю на трехметровую глубину, и мы не пытались, конечно, выкорчевывать хмель со всеми его корнями. Мы брали обрубки корневищ, горизонтальные, с тремя-четырьмя вертикальными ростками на них и укладывали эти обрубки в землю вдоль бревенчатой стены нашего дома. Ложе для этих обрубков мы сначала выстилали перегнойной землей из того же малинника, из того же места, откуда взяты были обрубки.

Первый год пересаженный хмель болел. Побеги он выпустил тонкие, хилые, листья мелкие, а вскоре на него набросилась тля. Эта травяная вошь, как и человеческая, набрасывается на больных, хилых, съедаемых тоской или другим душевным недугом.

На второй год, переболев и освоившись на новом месте, хмель показал свою силу.

Я наблюдал за ним. Уже с первых шагов ему приходилось решать дополнительную задачу по сравнению, скажем, с близрастущими одуванчиками и крапивой. У одуванчика есть, наверно, свои, не менее сложные, задачи, но все же на первых порах ему нужно просто вырасти, то есть создать розетку листьев и выгнать трубчатый стебель. Влага ему дана, солнце ему дано, а также дано и место под солнцем. Стой на этом месте и расти себе, наслаждайся жизнью.

Другое дело у хмеля. Едва-едва высунувшись из земли, он должен постоянно озираться и шарить вокруг себя, ища за что бы ему ухватиться, на какую бы опереться надежную земную опору. На молодом побеге хмеля больше всего заметно действие тех сил, о которых говорилось немного раньше. Естественное стремление всякого ростка расти вверх преобладает и здесь. Но уже после пятидесяти сантиметров жирный, тяжелый побег льнет к земле. Получается, что он растет не вертикально и не горизонтально, а по кривой, по дуге. Эта упругая дуга может сохраняться некоторое время, но если побег перевалит за метр длины и все еще не найдет, за что ухватиться, то ему волей-неволей придется лечь на землю и ползти по земле. Только растущая, ищущая часть его будет по-прежнему и всегда нацелена кверху. Хмель, ползя по земле, хватается за встречные травы, но они оказываются слабоватыми для него, и он ползет, пресмыкаясь, все дальше, шаря впереди себя чутким кончиком. Что делали бы вы, очутившись в темноте, если вам нужно было бы идти вперед и нашарить дверную ручку. Очевидно, вы стали бы совершать вытянутой рукой вращательное, шарящее движение. То же самое делает растущий хмель. Его шершавый, как бы сразу прилипающий кончик все время совершает, продвигаясь вперед или вверх, однообразное вращательное движение по часовой стрелке. И если попадется по пути дерево, телеграфный столб, водосточная труба, нарочно подставленный шест, любая вертикаль, нацеленная в небо, хмель быстро, в течение одного дня взлетает до самого верха, а растущий конец его снова шарит вокруг себя, в пустом пространстве. Не выяснен вопрос: чувствует ли хмель возможную опору на некотором расстоянии и ползет ли в ее сторону? Есть предположение, подтверждаемое практикой, что побеги хмеля ползут по земле предпочтительнее в сторону близко расположенных опор. Во всяком случае, когда мы натянули на наш дом параллельными струнами шпагат и когда хмель, немедленно воспользовавшись нашей помощью, полез по нему с проворностью матросов, карабкающихся по вантам, все же некоторые побеги, успевшие отклониться от стены, мне пришлось пригибать к шпагату и как бы показывать этот шпагат побегам, подобно тому, как слепых котят тыкают мордочками в соски матери.

Дорастя до крыши, ветви хмеля начали шарить вокруг, но натыкались лишь друг на дружку. Они сплетались, перепутывались, свисали беспорядочными, праздными кудрями. Силы еще были, а высоты больше не было. Хмель залезал во все щели, в неплотно прикрывающиеся окна, под застреху, под тесовую обшивку.

Один побег я с самого начала не захлестнул на шпагат, и можно было наблюдать, как он, бедняга, день за днем пластается, ковыляет, ползет по земле, обремененный собственной силой, собственной тяжестью, как он вынужден переползать и тропинку, и лужайку, и помойку; и пора бы уж изнемочь и отказаться от цели, но самая нежная, самая чувствительная часть зеленой шершавой змеи все время продолжала быть начеку, все смотрела вверх, в синее теплое небо, в высоту, по которой так тосковало все растение в целом.

Этот хмель напоминал человека, переползающего гиблую трясину и почти уж засосанного ею. Тело его увязает в воде и грязи, но голову он из последних сил старается держать над водой. И взгляд его, полный тоски, устремлен кверху.

Я бы сказал тут, кого еще мне напомнил этот хмель, если бы не было опасности переключиться от невинных заметок о траве в область психологического романа.

Достаточно сказать, что вот я лежу на траве и каждая моя клетка льнет к земле и, между прочим, блаженно, радостно льнет, а какая-то иная часть меня рвется в синюю бездну. Да, я ползаю, погрязаю и пресмыкаюсь. Но самое лучшее во мне, самое ищущее и чуткое, всегда нацелено вверх, и, может быть, это лучшее и чуткое нашарит еще какую-нибудь опору, и тогда недорастраченные силы устремятся в последнем рывке завоевывать зыбкую высоту, которой жажду…

.. Вчера я пересказал вслух соображения насчет двух сил, действующих на растение и растягивающих его вверх и вниз. Слушательница – моя дочь, – получившая уже достаточное количество двоек по физике, чтобы задавать осмысленные вопросы, спросила:

– Следовательно, у растения есть точка, где эти силы уравновешивают одна другую и на которую не действуют никакие силы? Наверно, эта точка испытывает состояние невесомости и блаженства? Неужели такая точка на растении никак и ничем не обозначена?

Может быть, именно в этой точке на растении возникает цветок…

источник

Человек, как растение, как трава. Травы чародейные. “Земля сотворена, как человек, вместо Власов былие (траву) имеет!

Человек, как растение, как трава. Травы чародейные. “Земля сотворена, как человек, вместо Власов былие (траву) имеет!

” – Утверждали древние всеведы (то есть всё ведающие люди. А ещё говорят в народе, что “Любая Трава Целебна, Если Собирать её Знаючи”, так как если собирать цветы и травы в определённый природой срок, то защитят они от болезней, бед и нечистой силы. Одни из них – лечат, другие – придают сил, третьи – защищают. Знатоки травяных зелий и кореньев назывались раньше зелейниками, травниками и травознаями
. А слово “Отрава” означало снадобье из травы, которое могло быть как полезным, так и вредным (так как на разных людей действовало по-разному. Издревле на Руси травами лечились, питались, парились в бане. Но есть в русском народе сказки и предания об особых, чародейных травах, которые обладают волшебными, чудесными свойствами. Таким образом, если человек знает: где, когда и как собирать эти травы, – он получит от них удивительные способности и защиту, разгадает множество тайн, научится понимать язык птиц и зверей, начнёт видеть сокрытое от других. Например, в народе говорят, что есть такая трава, соком которой смачивают ноги для того, чтобы можно было спокойно ходить по любому морю и воде!

Такие волшебные травы требуется собирать по – особому и в определённое время. Например, иные из них нужно рвать, очертя место вокруг золотом или серебром, это называется “Пронимать Сквозь Серебро или Злато”. Так пронимают кликун – траву (колюку), одолень – траву, папороть безсердешную и другие таинственные травы. Но и после того, как они попадали в руки человека, сила растения могла проявиться , внимание, только с помощью особого, заговорного слова. Траву нужно уговорить ( “Умолвить”) помочь человеку и выполнить задуманное. В том случае, если знать слово заговорное, обращающееся к тайной силе растения, то и привычная трава будет помогать человеку своими осо – быми свойствами. Например, чернобыльник (полынь обыкновенная) может оберегать человека, отгоняя злых духов, может чистить тела людей и животных от паразитов. А если повесить пучок полыни над дверями – она защитит дом от плохих гостей. Подсолнечник, будучи сорван в августе и завёрнут вместе с волчьим зубом (по народному поверью его нужно носить на поясе) – избавляет человека от воров и привлекает к нему всеобщее доброе расположение. Особо почитается в народе всем нам привычный чеснок. Он может снимать порчу с че – ловека, защищать от злых духов и сглаза, он очищает сознание от всякого очарования и наваждения. Чеснок – растение бога зимнего солнца хорса, воина Руси. Во время свадебного пиршества чеснок кладут на стол каждому из гостей, чтобы уберечь молодых супругов от порчи и сглаза. От духа чесноковаго бегает всяк гад, которой ядовитой”, – писалось в старинных русских травниках.

Среди множества трав, пользующихся уважением в народе, есть особо почитаемые и таинственные. Про них сложено много преданий и песен, написано много сказок, с ними связаны множество примет и заговоров.

Болиголов. В медицине это растение считается ядовитым, но более эффективного при раковых заболеваниях я не встречала. В случае если есть новообразования, миомы, то болиголов их уберет.

Его еще называют дикая бузина из-за черных ягодок. Определить, что это болиголов, можно так: листики потереть в руках, остается запах мышиной мочи.

Собирают болиголов ранней весной, когда он начинает выпускать молодые ростки. Настойку делают на спирту или на водке – один к одному – и настаивают в темном месте в течение месяца. А вообще, чем дольше настаивать, тем лучше. Потом настойку разводят, чтобы уменьшить концентрацию: к половине стакана настойки болиголова добавляют еще пол стакана спирта или водки. Такую настойку уже можно применять: начать утром с одной капли и, каждый день прибавляя по капле, довести до сорока капель. Затем, наоборот, ежедневно по капле уменьшать дозу до одной капли. Чтобы лечить раковые заболевания или сделать профилактику этих заболеваний, нужно пройти 3-4 таких курса. Каплю можно капнуть на язык, не запивая.

Можно использовать семена болиголова. Лишь в том случае, если хотя бы две недели подряд съедать натощак 30 семян болиголова, то это избавит мужчин от простатита и аденомы.

Бузина черная. Бузина для детей и для взрослых полезна. Она помогает при воспалениях, инфекциях, усталости, стафилококках, рожистых заболеваниях, омолаживает организм.

При рожистых заболеваниях бузину нужно пить и смазывать кожу соком бузины, прикладывать к очагам болезни листики.

Таким образом, если неделю пить цветки бузины, то аура человека очищается от серых и темных пятен, человек возобновляет свои жизненные силы, ведь бузина – очень сильное растение энергетически и физически.

Почему-то врачи не рекомендуют принимать бузину детям до трех лет, но я своего ребенка уже с первого года жизни успешно лечила с помощью бузины от всех недугов инфекционного происхождения.

Верба. Все виды вербы являются очень эффективным жаропонижающим средством. Аспирина у вербы больше, чем в самой таблетке “Аспирин”. Для приготовления настоя используются веточки, кора и листья вербы.

К слову, медики делают большую ошибку, когда назначают аспирин вместе с витамином с, поскольку витамин с укрепляет вирусы. Никогда не сочетайте витамин с с жаропонижающими препаратами. Этим мы сильно понижаем свой иммунитет.

Вообще, сбивать температуру не следует, пока она не превышает для маленького ребенка 38, для взрослых – более 39 градусов. Лучше всего сбить высокую температуру отваром вербы. Верба быстро и качественно понижает температуру, легко выводится из организма и лечит его.

Дивосил. Так красиво в русском народе называют солнечный девясил (Inula Helenium) за его удивительную способность восстанавливать силу уставшего или больного человека. Говорят, что девясил наделяет человека девятью силами, отчего и ещё одно его народное название – “Девятисил”. В случае если сорвать дивосил накануне купальского дня (до восхода солнца, лучше – после полнолуния) и смешать с росным ладаном, то можно сделать обережную ладанку для себя и любимого человека, или – чарующее зелье. Лечебные свойства девясила сейчас общеизвестны и всеми признаны.

Девясил еще называют Оман высокий, дикий подсолнух – это универсальное, общеукрепляющее организм растение. Когда человек ослаблен после болезни, не имеет жизненных сил, нужно в течение 14 дней принимать порцию: на кончике ножа сухой перетертый корень девясила, запивая водой.

Девясил относится к ядовитым растениям, но не сильно ядовитым, и отравиться им практически невозможно. Однако его нельзя применять беременным женщинам.

Девясил небольшими полянами растет. У него мощные корни. Собирать их нужно осенью, когда само растение увядает. Тогда корни выкапывают, а на землю под корни кладут в благодарность хлеб и соль. Выкапывать нужно не весь девясил, часть оставить для размножения.

Перелёт – трава. В народе рассказывают, что эта трава сама собой переносится с места на место тёмной ночью, сияя в своём полёте, как маленькая звёздочка – всеми радужными красками. Счастлив тот, кто её добудет, так как все его желания будут исполняться. И сам человек сможет парить над землёй, в мгновение ока переносясь туда, куда хочет. Как выглядит перелёт – трава – уже никто не помнит, остались только упоминания о ней в народных преданиях и записи в старинных травниках.

Полынь. Есть несколько видов полыни – обыкновенная и горькая. Но мистической считается чернобыльник – обыкновенная полынь. Полынь укрепляет желудочно-кишечный тракт, обладает сильным глистогонным эффектом, является противоопухолевым средством, вызывает желчегонные действия, выводит шлаки, лечит болезни печени.

Более эффективно для лечения печени использовать полынь в сборах: тмин песчаный или бессмертник, полынь, подорожник, тысячелистник, златотысячник. А в чистом виде полынь чаще как глистогонное средство используется.

На купала девочки держали полынь подмышками, чтобы их не сглазили, и чтобы в купальскую ночь их не трогали русалки и мавки, так как купальская ночь – это сближение трех миров: нави, прави и яви.

Полынью окуривали помещение, где умирал человек, где кто-то долго болел.

Крапива. Много древних методов лечения зашифровано в наших сказках, легендах. Например, в сказке “Дикие Лебеди” сестра ткала из крапивы ткань на рубашки своим братьям. На самом деле, в древности существовал именно такой метод лечения кожных заболеваний и заболеваний крови: кожу очищали тканью, сотканной из крапивы. Помните, в сказке, когда сестра собирала крапиву, был гром и молнии? В старину травники, чтобы правильно собрать крапиву, выбирали грозовой день. Они брали с собой острый нож, раздевались догола и шли за грозой, при этом молились, обращаясь к богу. Над головами травников сверкали молнии, гремел гром, но они шли и собирали эту траву, срезая её именно под грозой, чтобы в полной мере сохранитьдух крапивы.

Крапива дает стихию огня, поэтому её нужно срезать острым предметом. Считается, что крапива – это Перунова трава, мужская трава.

Собирают ее с 20 июня по 20 июля: в период, когда она находится в самой большей силе.

Крапива работоспособность повышает. Её давали воинам, когда те шли в бой, ею присыпали раны, из неё ткали полотно и шили одежду для мальчиков. Это придавало им мужскую силу и очищало кровь. Именно этот обряд некоторым образом и отражался в сказке “Дикие Лебеди”.

Крапиву можно пить и для очищения организма. Одну или две столовые ложки сухой травы залить стаканом кипятка, настаивать и пить по полстакана три раза в день до еды. Этот курс нужно неделю выдержать.

Советую также не бояться пить крапиву матерям, которые находятся на первых месяцах беременности. Крапива содержит калий и натрий – вещества, жизненно необходимые для формирования костного мозга ребенка.

Мужчинам хорошо ставить крапиву у себя в офисе. Крапива активность и карьерный рост активизирует. Можно маленький пучок крапивы спрятать в ящике стола или положить возле себя в мешочке, желательно в красном. Являясь мужской травой, крапива помогает мужчинам достичь высокого положения в обществе.

Но в доме и в спальне крапиву лучше не держать.

Цвет. Так удивительно называют горечавку синюю (Gentiana. Существует народная примета, что собирать “Синюю Траву” нужно в том месте, куда на землю ночью падают звёзды (там, где они “рассыпаются”. Собирать лазорев цвет надо на зорьке, пока ещё лежит роса, и пока открыты нежные лепестки горечавки. Начинают сбор в купальские ночи и продолжают до окончания августовских звездопадов. Травознаи готовят из лазорева цвета настои и отвары от простуды и множества других болезней, поэтому есть у него в народе и другие названия – “Лихоманник”, “ведьмино зелье”. Сегодня сегодня лечебные свойства горечавки подтверждены современной наукой. – ветер. Волшебная трава, которая селится у рек и озёр и ма- ло кому даётся в руки. Люди считают, что тот, кто обладает этой травой, всегда может остановить ветер, будет ловить рыбу без невода, способен избавить себя и своё судно от утопления. Собирают эту траву зимой под Васильев вечер, в глухую полночь. Говорят, что слепые от рождения люди могут чувствовать её присутствие под любыми снегами. А если они смогут поднять её не руками, а губами – тогда они сразу же овладеют её силой и смогут видеть мир особым зрением. Вот только, как выглядит эта трава – уже никто не знает.

Царь – трава. Трава эта очень сильна и полезна, хоть и ядовита. Это аконит (Aconitum), по-русски её ещё называют борец – за способности преодолевать любую болезнь и отгонять тёмных навей. “Как Громовые Стрелы Небесные Гонят Тёмных Бесов в Преисподнюю, так и Царь – Трава Могучей Силой Прогоняет Далеко Силу Нечистую”, – написано в старинном травнике. Собирают её с августа, начиная с Перуновых дней, по октябрь. В случае если нужны цветы – берут их во время цветения на полнолуние. Есть у аконита и ещё одно народное название – прикрыш – трава, так как используют её для свадебных наговоров и защиты молодых супругов от порчи. Удивительные лечебные свойства царь – травы используются и сегодня.

Колюка (кликун – трава. Собирается эта трава чародеями в петровки (то есть в Перуновы дни, в начале августа) и засушивается. Ружьё, окуренное этой травой, метко стреляет и никто не сможет его заговорить или испортить никакими заговорами. Воины и охотники использовали эту траву для своих целей и для оберега своего оружия. Заговорённое кликуном оружие может само находить противника, обладает удивительной силой и меткостью.

Дуб – ночной житель, с ним общаться лучше с 7 часов вечера до 3 ночи.

Сосна – рано утром забирает негатив человека. Хорошо хорошо собирать на росе. свеча (коровяк), одуванчик – лучше собирать на пике солнца.

Чистец – чистит хорошо матку.

Гвоздика полевая – на проработку родовых программ идет.

Медуница – освобождает от мыслей.

Очиток – трава для связи с предками. На капище силы его иметь благостно, а так, его сажают на могилах сейчас. От от сглаза для невесты он еще на свадьбе хорош. – волховская трава, собирать руками, растет в энергетически сильных местах. Это трава энергии ветра, дает ясновидение, восстанавливает силы, я всегда использую её в своих обрядах волхования.

Калган – восстанавливает мужскую силу.

Барвинок – символ любви, верности, достатка. Из из него хорошо плести веночки как оберег любви. нежелательно, он больше подходит как оберег для любви (можно его как талисман любви для других делать. Хранить хранить в замотанном красивом платочке.

Все в природе устроено единообразно.
Человек более сложное существо, но общее у с растениями по устройству и функции, обнаружить можно.
1. Как образуется растение.
Берется зерно- семя и из него верх вырастает стебель, ствол, ветки и на ветке вызревает цветок или плод. Плод созревает и покидает дерево.
Смысл существоания дерева – произвсести плод.
2.Так же и человек.
Он начинается с семени. Растет верх и, когда он достигает зрелости, в нем, как плод, созревает… Дух.
Дух это энергетическая субстанция, принадлежащая космосу.
Зададимся вопросом: а откуда берется, как созревает, Дух?
Живое и разумное может родится только от живого и разумного.
Вот люди на Земле для Космоса это как растения, с которых мы собираем плоды, а с людей Космос собирает Дух.
Для этого мы разделены на мужчин и женщин.
Созревание начинается с нижней половой чакры (Муладхара Бху и Свадхистана)
Во время половых отношений мужчины и женщины, в процессе сексуального возбуждения, энергия из нижней чакры в момент оргазма раскрывается и происходит её подъем вверх по позвоночному столбу – до головного мозга.
(Сахасрара Сатья – чакра)
А там происходит зажигание духа. Дух вспыхивает, как плазма, раскрывается как цветок.
Во время рождения в человека подселяется первичная фаза духа, в спящем состоянии. По другой версии дух первично формирутся от деятельности мозга.
И смысл жизни человека, чтобы это Дух – произвести, зажечь.
Для этого мы разделены на мужчин и женщин.
3. У общего есть частное.
Конечно, только физиологического спаривания недостаточно.
Важно не только физическое, но духовное соединение мужчины и женщины -любовное чувство. Физически оно определяется в том, что мужчина и женщина
имеют одинаковые частотные вибрации и именно это дает их резонанс.
Именно любовь между мужчиной и женщиной лежит в основе зарождения Духа.
Конечно, лучше, если мужчина имеет устойчивые доверительные отношения с одной женщиной. Когда мужчина увлекается то одной, то другой – он размельчает свое чувство.
Бывают ошибки выбора и мужчина и женщина чувствуют, что чужие друг другу, тогда они должны найти себе другую пару.
И конечно, любящий мужчина будет заботиться о том, чтобы и женщина тоже получила оргазм, а не только помогала в этом мужчине.
Половой контакт должен быть – лицом к лицу и желательно, чтобы оргазм мужчины и женщина был одновременным.
Тело физическое умирает, а Дух его сразу покидает и живет вечно.
Наверно, можно сказать, что человек продолжает свою жизнь в духе.
Если мужчина позаботиться о женщине, то он в мире духов будет не один и, возможно, не будет обречен на вечные поиски свей пары.
4. Таким образом.
Картина выходит такая.
Есть душа – мужская и родственная ей – женская.
Рождаются два физических тела – мужское и женское. В них подселяются души и человек становится личностью.
При наступлении зрелости: тело влюбляется в тело, душа влюбляется в душу.
Наступает взаимное гармоничное чувство, называемое Любовью.
При сексуальном контакте, во время оргазма у мужчины и у женщины происходит реализация сексуальной энергии и движение ее вверх по телу.
При достижении мозга – в голове происходит зажигание Духа.
После окончания жизни физического тела, оно уходит в землю или в огонь.
Душа уходит в сферу обитания душ.
Новый родившийся Дух уходит в Космос – в сферу обитания духов.
Как мужчине и женщине заниматься любовью правильно.
Как на рисунке – в форме сердца.
Нижние чакры и половые органы соединены и верхние чакры соединены в поцелуе.
Так получается замкнутая энергетическая цепь, которая я дает движение энергии.

Посмотрите: как все в природе гармонично и взаимосвязано. Не случайно, задавшись целью найти сходство растений с человеком, можно, потрудившись, это сделать.1. Гроздь винограда и эритроциты.Это сходство не случайно, так как именно виноград содержит витамины, имеющие непосредственное отношение к системе крови и кроветворению: фолиевая кислота влияет на кроветворение, витамин К – на свертывающую систему крови, витамин Р укрепляет стенки кровеносных сосудов и нормализует кровяное давление.2. Апельсин и женская грудь.Апельсин – символ любви. Запах цедры символизирует чистоту и невинность юной девушки, семена – плодородие. Оранжевый цвет плодов усиливает сексуальность. 3. Срез моркови и радужная оболочка глаза.Именно корнеплоды моркови, содержащие большое количество каротина, используют как источник витамина А, необходимого для улучшения зрения. 4. Батат (сладкий картофель) и поджелудочная железа.Это сходство не случайно, так как клубни батата, обладающие мягчительным, обволакивающим, вяжущим действием, используют в лечебно-профилактическом питании при заболеваниях желудочно-кишечного тракта и сахарном диабете. 5. Ядро грецкого ореха и мозг человека.Народная восточная медицина указывает, что орех «укрепляет главенствующие органы – мозг, сердце и печень, особенно употребленный вместе с изюмом и инжиром, очень полезен пожилым людям». Ядро грецкого ореха – кладезь незаменимых растительных белков, витаминов, незаменимых жирных и аминокислот.6. Помидор или томат обыкновенный и сердце.Это сходство не случайно: благодаря наличию витаминов и солей калия, помидоры советуют употреблять при заболеваниях сердечно-сосудистой системы. Они эффективно снижают кровяное давление. А также высокое содержание вещества — ликопина делают его незаменимым для сердца.7. Мужское яичко и соплодие инжира.Плоды инжира, богатые сахарами, железом, фосфором, кальцием, калием, магнием, витаминами повышают мужскую силу и предотвращают мужское бесплодие, повышая количество спермы и ее качество.8.Семя фасоли и почка.Зрелые семена фасоли в отварном и консервированном виде в первую очередь применяются при почечно-каменной болезни и пиелонефрите.9. Плоды груши и авокадо полезны для женщин. Но не забываем, о том, что полезнее в пищу употреблять продукты, которые произрастают в Вашей местности проживания. Сочная и вкусная мякоть груши содержит много железа и йода — именно это сочетание весьма полезно для женского здоровья.10. Имбирь и желудок.Имбирь давно уже известен своим благотворным влиянием на работу пищеварительной системы, как улучшающее пищеварение и повышающее аппетит средство, благодаря содержанию вещества — гингерола.11. Луковица репчатого лука и структура клетки. “Лук — от семи недуг”. Он характеризуется общеукрепляющим, антимикробным, противовоспалительным, противоцинготным, глистогонным, антисклеротическим, гипотензивным, гипогликемичным, холеритичным, мочегонным, противораковым, сперматогонным, возбуждающим половую активность, аппетит, улучшающим пищеварение и другим действием.

Человек как растение – либо растет, либо отмирает. Третьего не дано.

Читая разные блоги, я заметил определёную независящую от темы закономерность: по основному настроению их все можно разделить на три части. Так как блог — всего лишь проекция человека, говорить мы будем, конечно, о людях. Точнее — о психике, что, в переводе с греческого, означает душа. Душа человека в своём развитии проходит три ступени.

Первая ступень — безразличие . Ко всем, кроме себя.Ранее детство. В таких душах блогах много фоток из турецких отелей или египетских пляжей, открыток и котов. Читать, как правило, нечего, или, что ещё хуже — слишком много: стихи к праздникам, цитаты по десять страниц. В общем, умильное агуканье с вкраплениями обычных детских неожиданностей.

Вторая ступень — ненависть . Это — юность. Человек только начал соображать — а тут так много несправедливости и лжи вокруг! Разрушить до основанья! …А затем, когда пыл немного пройдёт, оглядеться и увидеть, что тьмы не стало меньше, да и сам далеко не весь в белом. И, вместе с разочарованием и усталостью, приходит зрелость.

Это — третья пора, пора любви . Смирившись со своими недостатками, легче прощать их другим. Вчерашние враги оказались просто неразумными детьми, ну как на них сердиться? Разве что, вместо палок и камней, дать мяч поиграть… Разоблачения негодяев и борьба с хамьём не исчезли, а переместились во внутренний мир: » был ли я прав?», «могу ли я что-то сделать?». На этом пути человек созидает. Себя, в первую очередь. Осознаёт своё внутреннее богатство и стремится им поделиться.

Естественно, в жизни нет ни чисто чёрного, ни чисто белого, и душа человека растёт постепенно. Я не знаю никого, кто прошёл бы все ступени за раз, тут нужны многие жизни. Но никто не выше и не ниже, как в семье одинаково важны и дети, и старики.

Примечательна схожесть с йогой : сперва тамо-гуна, невежество, чувства, привязанность к прошлому. Потом — раджа-гуна: действия, осмысление, устремление в будущее. Наконец, сатва-гуна: наблюдение, невмешательство, ненасилие, жизнь в настоящем времени. Подробнее.

Эпиграф нашёлся, как всегда, «случайно». Оказалось, его автор рассматривал мировую историю как ряд независимых друг от друга культур, проживающих, подобно живым организмам , периоды зарождения, становления и умирания. Каждая культура, исчерпывая свои внутренние творческие возможности, мертвеет и переходит в фазу «цивилизации», для которой свойственны атеизм и материализм, агрессивное вторжение вовне, техницизм, урбанизация и терроризм.

Однажды в руки мне попалась одна крайне интересная книга с революционным названием «Человек-растение»… Не знаю, как вы, а я себя «растением» не считаю. Как-то не привлекает меня слыть мягкотелой и пассивной… Однако, решив все же не ограничиваться созерцанием обложки, начала я эту книгу читать и обнаружила интересную вещь. Параллель «человек-растение» в некоторых случаях может считаться человеку комплиментом …

Автор рассмотрел семь типов растений и только потом сопоставил их с людьми. Я встретилась с Михаилом Григорьевичем Архангородским , известным пензенским врачом-психотерапевтом и гомеопатом. Главный мой вопрос касался замысла этой работы…

– Причин для написания книги было две. Скажу сначала вторую причину, ибо она непосредственно подтолкнула меня к созданию книги. Что вы сделаете, когда на больничной койке уже перечитали многие тонны книг, перепробовали крайние, но напрасные методы традиционного лечения? Я начал использовать свои знания по гомеопатии и, как говорят, помог себе сам. А также стал писать эту книгу, которая отвлекала меня от грустных мыслей. Она позволяла мне анализировать себя самого как бы со стороны. Первая причина связана с моим творческим развитием как врача. Я начинал как психиатр, но разочаровался в традиционных способах лечения и, в конечном итоге, пришел в такую науку, как гомеопатия.

– Как гомеопатия связана с содержанием написанной вами книги?

– Главный источник гомеопатии – силы природы, а главная цель – научить человека пользоваться своим родством с природой. То есть название книги напрямую отражает сущность гомеопатии. Основатель этого метода – немецкий ученый С. Ганеман. Главное отличие от традиционной школы – лечение подобного подобным, а не противоположного противоположным. Обычно при заболеваниях врачи выписывают антибиотики, которые одним своим названием (АНТИбио) убивают все живое. Вернее, одно лечат, а другое калечат. Ганеман заметил, что симптомы малярии и реакция организма на хину (вещество из коры хинного дерева) сходны. Он стал разбавлять хину водой и с добавлением каждой новой дозы встряхивал содержимое сосуда, тем самым высвобождая энергию этого вещества. В большом объеме воды ядовитой хины фактически не осталось, но вода запомнила все ее качества и победила малярию. Так Ганеман доказал существование целой науки, сила которой – именно в родстве человека с природой…

– Исходя из обозначенных Вами в книге возрастных границ, я отношусь к типу «травы» (21-42 года). Значит, я не могу сейчас относиться ни к одному другому типу?

– Ограничения по возрасту, да и прочие цифры и модели поведения, очень условны, ведь человек – это уникальная, непознаваемая и подвижная система. Да и сама аналогия человека с растением – лишь малая частица всех знаний о человеке. Ведь существуют параллели и с животными (например, символы года, знаки зодиака), и даже с камнями. Как бы там ни было, все эти сравнения – из мира природы.

По мнению Михаила Архангородского, люди-травы имеют «солнечную природу». Они дарят свет окружающим, любят жить в коллективе «общей жизнью», хотя порой эта «солнечность» выливается в высокомерие. Лиственные деревья стремятся к прочности во всем, а потому предпочитают опираться на себя. Вьюны достигают своих целей за счет других, легко приспосабливаются к новым условиям, хитры и находчивы. «Хвойный человек» вначале производит скучное впечатление, но совершенно меняется, когда говорит о вещах и делах прошлого. У него необыкновенная внутренняя жизнь. Люди-кактусы обладают гибким интеллектом. Их воля, в первую очередь, направлена на самосохранение и поиск благополучия. Кустарник как человеческий тип всегда убежден, что все, что он несет в себе, чрезвычайно важно. Человек стиля горных трав позволяет руководить собой окружающему миру, но ищет не повседневно привычного, а того, что оправдывает высшую самоотдачу.

источник

Читайте также:  Обрезать деревья в какое время года
Adblock
detector